Беседы о прекрасном

Эпилог

Полгода спустя

Лучи июльского солнца проникали в пустынную комнату небольшой квартиры на окраине. Когда-то на её месте была спальня, моя спальня. Ободранные стены здесь раньше подпирали несколько книжных полок, что вместе с высоким шкафом теперь были погружены в грузовик и уже мчали к своим новым хозяевам в соседнюю область. Остаток вещей давно уже покоился в больших коробках без опознавательных надписей. От них я тоже однажды избавлюсь, но пока это всё, что я имела, входя в новую жизнь. Облака пыли окутали комнату, и я видела, как её микрочастицы витают в лучах тусклого света, оседая на нескольких полупустых коробках, которые я медленно заполняла оставшимися пожитками.

Всё, что осталось от меня в этом помещении, — старый письменный стол, который я прикупила на распродаже в Икее и совершенно не собиралась забирать, и пробковая доска, что хранила последние рабочие заметки вперемешку с парой-тройкой свежих фото. Там были стикеры с хаотичными поручениями от Станиславского, которые он оставлял мне перед каждым новым делом. Теперь, когда мы работали вместе, приходилось привыкать не только к его неспокойному нраву, но и к совершенно непостижимому подходу к работе, что включал миллион заметок («Так у тебя не будет никаких лишних вопросов», — пояснил он), длинные ночные беседы и вечные нескончаемые споры о том, как лучше выстроить линию защиты. И пока я проглатывала собственную гордость, внимая очередному нравоучительному монологу, Станиславский продолжал делать свою работу, привнося немного справедливости в этот мир.

Рядом с размытым фото из моего выпускного двухнедельной давности подрагивала на ветру небольшая заметка из местной прессы. Текста было немного — всего-то пару сотен знаков о том, как районный суд признал Диану Светлову невиновной в умышленном убийстве, назначив ей год условно за превышение необходимой самообороны, который Диана проведёт на реабилитации в центре психологической помощи. Немного позже апелляция помогла сократить срок до шести месяцев, и вот уже через пару недель эта девушка будет полностью свободной.

Такой исход сложно назвать хэппи-эндом, ведь я всё ещё помню последнюю речь Дианы на суде, помню, как тряслись её руки и потух взгляд после того, как судья озвучила окончательный приговор. Ей было страшно, и страх этот крылся куда глубже, чем обыкновенные человеческие инстинкты.

«Всю свою жизнь она провела в тюрьме и теперь, получив гарантию свободы, просто не знает, что с ней делать», — говорил мне Станиславский после суда.

Хотелось верить, что Диана Светлова ещё получит свою долю счастья, что раны прошлого затянутся, а весь кошмар настоящего забудется… ну, а пока мы со Станиславским будем делать всё, чтобы она не чувствовала себя совершенно одинокой в этом мире.

Рядом с заметкой о Диане висело несколько наших с Викой снимков, сделанных на её старый полароид: там были фото из её последних выступлений в «Эхе» — теперь уже с новым материалом, — и тройка неумелых селфи. Их я оставлю здесь — на память о последних полгода, что мы с Викой провели в этой тесной квартирке на окраине. Смешно вспоминать, как я нашла её в нашей кухне после того, как мы со Станиславским вернулись в город. Вика сидела у окна и попивала мой горький фруктовый чай. Рядом с ней лежали чемоданы с вещами и прочей мелочью, что должна была создать для неё иллюзию дома в этом месте. «Мать передала», — сказала она, указывая на свои пожитки. Лариса Наумова была той ещё назойливой женщиной, но даже она не решилась переломить волю собственной дочери. И пусть ей не нравилась обстановка моей квартиры, а здешний район она и вовсе называла «окраиной цивилизации», это уже не имело никакого значения. Вика сделала свой выбор — впервые без чьей-либо помощи.

Последнее, за что зацепился мой взгляд, — старое детское фото, — единственное, что сохранилось от семейного фотоальбома. Я долго думала, что с ним сделать — оставить здесь или вовсе избавиться от греха подальше. От него больше не веяло былым холодом, а лёгкая полуулыбка матери уже не отдавала презрением. Это было всего лишь воспоминание, и ничего больше.

— Ты собралась? — послышался позади знакомый голос.

Вика зашла в комнату неспешным шагом, минуя несколько последних коробок с вещами, и с тихим вздохом окинула взглядом комнату. Пустота этого прежне тесного пространства угнетала её не меньше моего.

— Почти, — ответила я, забрасывая старое фото в коробку с канцелярией.

— Как-то здесь…

— Пусто?

— Одиноко, — сказала Вика, и тут же поспешила добавить сбивчивым голосом: — Ты не подумай, я не отговариваю тебя ехать…

Я улыбнулась и, подхватив в руки коробку с канцелярией, направилась в коридор.

— Ничего, — бросила я, выходя из комнаты. — Веришь, я сама до конца не понимаю, что меня ждёт.

— Отношения — штука непростая, — пожала плечами Вика, догоняя меня с оставшимся боксом, заполненным рабочими бумагами. — Тем более, когда приходится делить одну жилплощадь.

Мы миновали узкий коридор, где когда-то вместе перебирали вещи из моего прошлого, прошли мимо тесной кухни, что ещё хранила память о наших полуночных разговорах, и остановились у самой входной двери. Лёгкое дыхание ветра из приоткрытого окна коснулось моего лица, и я ощутила, как в груди разливается приятное тепло. Сложно признаться, но мне будет не хватать этой тесной квартирки на краю цивилизации.

— Тебя-то я как-то выдержала, — ответила я невпопад Вике, забирая у неё из рук оставшуюся коробку.