Бесконечное соревнование Ника

Часть 2. Ника. Глава 1. Возвращение

Воробей – птица маленькая, за то удаленькая. По сравнению с красивыми птицами, такими как: соловьи, ласточки, журавли, лебеди, и другими перелётными, являются постоянными. О воробьях складывают легенды и хранят в воспоминаниях о них истории, такие как «китайский император и воробьи».

Воробей – это символ веселья, радости, любви к жизни, простоты, защиты, трудолюбия, общности, самоуважения, и в то же время верности и преданности, … а так же мысли…

Проходили дни…недели…месяца… Поклонники Ника Воробьёва переключили внимание на вторую рапиру в его команде, Зика Брауна. Плакаты, настенные и карманные календарики с его изображением обесценивались. Постепенно исчезли с продажи.

Семья Цветковой переехала в Москву, подальше от могилы Никиты, на которую Полина приходила каждый божий день. Насильно заставили поступить учиться в МГУ[1], надеясь, что тем самым её депрессия скорее закончиться.

Олег переносил депрессию по-своему. Раньше у него никогда не было настоящих друзей. Все стремились с ним дружить из-за выгоды в учёбе, на халяву поесть или из-за его знаменитого деда. Никита стал первым его лучшим другом, о котором он думал, что лучшего за него уже и не будет… А теперь, когда его не стало… плюс прибавилась вина…

Это всё способствовало тому, что он, втихаря, начал прокрадываться к отцовскому шкафчику со спиртными напитками, и по глотку попивать из бутылок. Когда правда открылась, родители ему ничего не сказали, думая, что само-собой пройдёт. Это всего лишь подростковый мятежный период. А когда оглянулись, было уже слишком поздно. Олег, на сворованные у отца деньги купил блок сигарет, и, вечером, в подворотне, раскуривал их вместе с уличными хулиганами и беспризорниками.

Ни крик отца, с тыканьем указательного пальца, ни слёзы матери с жалобными мольбами, бросить все эти вредные привычки, не действовали на него. Боясь, что ещё немного, и дело дойдёт до наркотиков, с которых легко нельзя будет слезть, было решено, отправить Олега в реабилитационный центр с принудительным лечением.

Спустя пол года, тощий, словно спичка, с пустым взглядом, не имеющим жизненных целей, Олег вышел из-за высоких серых стен клиники, чем-то напоминающие тюремные. Хотя, всё, что происходило с ним внутри, напоминало ему тюрьму, а он себя чувствовал не пациентом, а заключенным в робе.

Белый свитер с треугольным вырезом и белые брюки на нём, были ужасно ему велики. Казалось, ещё чуть и спадут. Не верилось, что именно в этих вещах Олег был доставлен насильно под руки санитарами.

Родной дом ему отныне казался чужим. Он часто смотрел в окно, сидя на подоконнике. Ходил босяком, кругами, по холодному полу, в своей комнате. За её границы не собирался выходить. Спал сидя, забившись в углу, не на кровати, а на полу. И постоянно, словно заезженная пластинка, бубня, повторял себе под нос:

- На заре голоса зовут меня. На заре, небеса зовут меня.

А однажды, зайдя к Олегу в комнату, Карина Семёновна увидела его стоящим на подоконнике, держащимся за открытое окно и стенку. Всё бубня свое: «На заре небеса зовут меня…», он бесстрашно смотрел вниз, на снежные сугробы, оставаясь безразличным к минусовому морозу на улице, снегу и ветру, бьющему в лицо, грудь, обмораживающие босые ноги.

От ужаса, Карина Семёновна машинально упала на колени и, заливаясь слезами, начала просить, чтобы он не прыгал. Пожалел, хотя бы её. Ведь его смерть принесет ей огромное горе.

На крик, в комнату забежал Павел Владимирович. Протягивая к Олегу руки, пытаясь не делать резких движений, стал просить его спуститься, спокойно всё обсудить.

Покоряясь материнским слезам и просьбам отца, Олег потихоньку, осторожно, повернулся к ним лицом, но, его положение оставалось ещё шатким. Один порыв, одно движение – и «привет» сугроб.

Смотря в родительские глаза, своим померклым, каким-то странным, взглядом, он сказал, шёпотом:

- Я виноват… Я смою свою вину… Небеса зовут меня…

К счастью, не давая сыну сделать глупость, Павел Владимирович резко схватил его за ногу и насильно стащил с подоконника. После чего повалил его на землю и, заведя руки за спину, связал их Карины Семёновны поясом от халата, который она быстро развязала на талии и выдернув, передала супругу.

Боясь, что с Олегом сделали в центре что-то не так, и теперь из одной клиники, придётся его переводить в другую, для душевно-больных, родители быстро переговорили и поняли, что нуждаются в помощи Губашова. Павел Владимирович приехал того же дня в спортивную школу. Дождавшись окончания тренировки, с ним переговорил в его кабинете, поведав обо всем. Анатолий Васильевич связался по телефону со своим коллегой из Америки, Мэтью Беллом.

Губашов охарактеризовал его такими словами:

«Он сильный телом и духом. Только ему удастся снова поставить вашего сына на копыта и вырастить на голове ещё большие оленьи рога».

На том и было решено передать Олега на попечительство американца. А на всякий случай, переехать и самим в Америку.

Семья же Никиты, восприняла потерю по-своему. Первое время всё держалось на плечах мягкодухого Петра Михайловича, которому за мгновение пришлось «повзрослеть» и стать серьёзнее. Дед, глава семьи, закрылся в своей комнате и на протяжении долгого времени вообще не выходил, даже чтобы поесть. Его душа по-прежнему оставалась закрытой под семью замками. Правда, после выпитой бутылки водки, выплакался, язык его развязался, и он высказался обо всём наболевшем зятю. А, отрезвев, начал вести себя чрезвычайно необычно: ласково разговаривал, улыбался, чаще стал выходить и прогуливаться, не только по квартире, но и на улице.