Бескрылая

Часть I. Цир. Глава 1

Я родилась бескрылой.

Мама рассказывала, что когда я появилась на свет, в шатре Главы повисла такая тишина, что по матерчатым стенам поползли тени. Повитухины девчонки-подручные все переглядывались, и мама тогда только выдохнула:

— Ребенок… Он жив?

Раздался наконец крик новорожденного, повитуха шлепнула перепачканного младенца маме на грудь и процедила:

— У тебя бескрылая.

Ушла повитуха, резанув пуповину наскоро. Хватило и того, что она прикасалась к проклятому младенцу. А что будет теперь? Ладно, если новорожденная просто умрет быстрее, чем успеет вырасти. Но еще ведь говорили и другое: где один бескрылый, там их целая сотня…

— Бескрылая, — повторяла мама, оглаживая мою голую спинку, и ее собственные крылья дрожали под ней на влажной, смятой постели.

Всего шестнадцать часов вместо трех суток — где это видано? Хово так быстро не разрешались, и уже за это можно было благодарить святую Ардану. Но нет: вот почему все вышло так быстро.

Я родилась бескрылой.

Такого мама не ожидала. Да и какой крылатый мог бы? Но маме было все равно — так она мне рассказывала обо всем этом потом. Только вот ее роды закончились молвой по всей деревне, а Глава, мой отец, еще целую луну ходил, опустив глаза к земле. Как будто это была его вина, и он просто недостаточно молился за свою жену и новую дочь.

Конечно, это была полная чушь, потому что более религиозного человека, чем мой отец, невозможно было найти ни в Цире, ни за его пределами. Все часы, не занятые охотой или советами, отец проводил в шатре у святого источника. Ледяная вода, бившая из-под земли, отмечала место силы и благословения Арданы, и свечи для прихожан здесь горели круглые сутки; на алтаре всегда лежали подношения, от редкого сквозняка звякали пучки речных раковин с перьями, пахло медовым воском и бормотали старые сестры Арданы — вдовы и пустые девы, которые заботились о святом месте. Когда я чуть подросла, я уже знала этот шатер как свои пять пальцев. Отец таскал меня сюда с собой бесконечно: надеялся все же отмолить.

Во-первых, он не хотел моей ранней смерти — а до совершеннолетия дотягивали лишь редкие бескрылые. Во-вторых, нужно было упросить Ардану не посылать в Цир новых бескрылых. Одной достаточно, святая, спасибо тебе, больше не надо.

Но полагался отец не только на молитвы.

— У нее есть крылья. Просто они не прорезались. Такое бывает, — кивал лекарь Хелем.

Уложив меня на смотровую кушетку, он прощупывал мне спину между лопатками.

— Вот, смотрите, Глава. Рисунок подтверждает. Обратите внимание на костную структуру...

Он проглаживал, мял и высвечивал, а я лежала, сжав зубы, и просила Ардану, чтобы все это поскорее закончилось. Мои молитвы работали плохо, но, возможно, проблема была в том, что ни в каких святых я просто не верила.

После таких осмотров в нашем семейном шатре всегда бывало неспокойно. Сначала за ширмой, которая отделяла детский уголок, звучал только голос мамы:

— …сходишь с ума. Да какая же разница, есть у нее крылья или нет? У нее будет прекрасная, долгая жизнь… А другие? Какие другие? Это же суеверия, Латимор! Вот Бринна разрешится, увидишь. Не сегодня-завтра родит. И крылатого, поспорить готова!

Зарывшись в шкуры на своей постели, я просила сестру закрыть мне уши. Зури перебиралась ко мне и закрывала, но то ли держала плохо, то ли такую вещь, как семейную ссору, заглушить было сложно.

Бринну, о которой говорила мама, я видела пару раз на улицах. Я знала ее плохо, эту невысокую женщину с тонкими птичьими руками — в деревне она показывалась нечасто. Бринна была женой немого кузнеца и вместе с ним тоже всегда держалась незаметно. Но теперь на нее, кажется, затаив дыхание, обратил взгляды весь Цир. Впрочем, ненадолго: она все-таки разрешилась крылатым ребенком, и волнение стихло.

Но отцу этого не хватило.

Тогда лекарь Хелем предложил посмотреть меня через хасов медицинский аппарат. Шатры Цира стояли на руинах того, что называли «Центром №0089», и вывеску, ржавую и потрескавшуюся, все еще хранили в полузаваленных подземных комнатах вместе с хасовыми устройствами разной сохранности.

Для работы того аппарата пришлось запустить устройство, которое долго грохотало и источало вонь, прежде чем выдать хоть немного энергии. Мне сложно было не крутиться — я была совсем еще малышкой, но лекарь все-таки упросил меня замереть на кособоком стуле перед пожелтевшей, как старые зубы, пластиковой стеной. Я помню, как долго тянулись эти секунды, и как хотелось мне погладить этот шершавый материал хасов, пластик. Его почти не было в Цире, разве что в шатре у лекаря и в совете деревни, и он меня завораживал, непохожий ни на металл, ни на дерево, ни на камень. Одна мысль удержала меня от того, чтобы потрогать ту пластиковую стенку. Аппарат когда-то принадлежал хасам, и мне казалось, что, прикоснувшись к их вещи здесь, в их старых полуразрушенных подвалах, я и сама могу окончательно обратиться в хаса. Внешне я и так походила именно на них. Так, может, от бескрылой до хаса меня отделяла какая-то вот такая неосмотрительность?

Конечно, я уже тогда знала, что последний из хасов умер от Чумы еще сто пятьдесят лет назад, а от крылатых не могло рождаться хасов. Мама объясняла мне, что мы были разными видами: как летучие мыши и обычные. Но мне не хотелось быть ни бескрылой летучей мышью, ни уж тем более обычной.