Бескрылая в Академии Драконов. Книга первая

29

Мои ноги, предатели, сами несут меня вперед, повинуясь тому стальному тону, что не терпит возражений. Каждый шаг отдается глухим стуком в висках, синхронизируясь с бешеным ритмом моего сердца.

Ректор даже не двигается с места, лишь следит за моим приближением своим ледяным, багровым взглядом, словно хищник, оценивающий добычу. Воздух вокруг него все еще вибрирует от нерастраченной ярости, вызванной сообщением Кейланы, но теперь вся эта мощь сконцентрирована, заточена исключительно на мне.

Я что, похожа на козла отпущения?!

— Начнем, — говорит он просто, и эти два слова звучат как окончательный и бесповоротный приговор.

Я едва успеваю принять хоть какую-то подобие защитной стойки, как Рейган уже рядом. Его движение невозможно отследить — лишь смутная тень, мелькнувшая на периферии зрения, и его рука уже описывает сокрушительную дугу, направленную не для убийства, но для быстрого и болезненного усмирения.

Я инстинктивно поднимаю блок, и следующее мгновение заполняется белой, обжигающей болью, которая мгновенно распространяется по всему нервам руки. Его удар, даже сдержанный, отзывается глухим гулом и огнем по всему моему предплечью, заставляя кости ныть, а мышцы онемевать. Я отскакиваю, едва удерживая равновесие, пятки скользят по гладкому камню пола.

Он не дает опомниться, не дает отдышаться.

Его атаки — это не просто набор боевых приемов. Это непрерывный поток, лавина, обрушивающаяся с неумолимой силой. Каждый его шаг, каждый взмах руки, каждый перенос веса невероятно точен, мощен и… чертовски красив. В этой смертоносной грации есть что-то первозданное, животное, завораживающее.

Я кружусь вокруг него, как испуганная птица вокруг массивной скалы, лишь парируя удары, которые становятся все жестче, все ближе к цели. Мое тело кричит от напряжения и нарастающей боли, но разум, парадоксальным образом, становится странно ясным и сфокусированным — он учит.

Жестко, безжалостно, без скидок на слабость, но учит. Каждым движением Рейган демонстрирует слабые места, бреши в моей обороне, заставляя мозг работать быстрее, анализировать, предугадывать.

В какой-то момент, когда я на последнем издыхании уворачиваюсь от молниеносного захвата, который мог бы закончиться переломом, он внезапно замирает. Его дыхание ровное и глубокое, лишь легкий влажный блеск на лбу выдает приложенные усилия. Я же дышу, как загнанная лошадь, горло сдавлено, сердце колотится где-то в горле, а в ушах стоит звон. Руки дрожат от перенапряжения.

— Ты рассеяна, — произносит он, и его голос низок, спокоен и раздражающе размерен. — Удар был очевиден. Ты его пропустила. Что за дурь крутится в твоей голове и отвлекает тебя от выживания, Ариас?

Я замираю, опуская взгляд, чувствуя, как по щекам разливается предательский жар. Сказать правду? Выложить ему всё: «Да так, беспокоюсь, что настоящий убийца Кристен может прикончить и меня, а еще во мне проснулась запретная магия, что вас, скорее всего, не обрадует, а еще меня только что унизила Кейлана, а Брендон извинялся, а Рей...»

Нет уж. Лучше уж смерть в Лесу.

— Ничего важного, — выдыхаю я, с трудом выпрямляясь и снова принимая стойку, игнорируя протестующую боль в мышцах. — Просто мысли. Бесполезные.

Он смотрит на меня еще несколько секунд, его багровый взгляд кажется рентгеновским, видящим насквозь все мои страхи, сомнения и спрятанные тайны. В его молчаливой оценке чувствуется опасная проницательность. Но, к моему удивлению, он не настаивает, не пытается копать глубже.

— Сконцентрируйся, — его голос снова обретает лезвийную остроту. — В Лесу Туманов тебя съедят или растерзают за то время, что ты потратишь на эти глупые, бесплодные размышления. Там есть место только для инстинкта и воли. Всё остальное принесет смерть.

Мы снова сходимся в смертоносном танце. На этот раз я с бешеной силой воли вышвыриваю из головы все постороннее — и парализующий страх, и унижение от слов Кейланы, и тревожные догадки. Есть только Рейган. Только его движения, рассчитанные и неумолимые. Свист воздуха, рассекаемого его ударами, становится единственным звуком в мире.

Я вжимаюсь в холодный камень пола, стараюсь предугадать его следующий шаг, использовать его собственную массу и инерцию против него. Каждый нерв напряжен до предела, каждая мышца кричит в унисон.

И вот — ошеломляюще, невероятно — у меня получается.

Я не просто уворачиваюсь, а провожу достаточно резкий и точный прием, используя его собственное движение, заставляя его могучую фигуру на мгновение потерять идеальное равновесие и слегка оступиться. Это длится доли секунды, но победа, крошечная и горькая, сладкой искрой пронзает меня.

В его багровых глазах, обычно непроницаемых, вспыхивает нечто… почти одобрительное. Микроскопическая искра уважения. От этого неожиданного признания что-то ёкает у меня в груди — теплое, опасное и абсолютно неуместное.

Именно эта вспышка эйфории, видимо, и придает мне дурости.

— А кто… этот принц, о котором вам говорили? Вы сам не свой с этого момента, — выпаливаю я на очередном прерывистом выдохе, едва успевая увернуться от очередной подсечки, которая могла бы сломать мне ногу.

Эффект мгновенный и леденящий. Его движение обрывается резко, будто он наткнулся на невидимую стену.

Ректор выпрямляется во весь свой внушительный рост, и вся его напряженная мощь, вся нерастраченная ярость обрушивается на меня нефизическим, но оттого не менее сокрушительным весом. Воздух в зале буквально стынет, становится густым и трудным для дыхания.

— Это не твоё дело, — его голос снова становится тем самым лезвием, холодным, отточенным и безжалостным, что способно разрубить любую попытку приблизиться. — И твоя жалкая попытка отвлечь меня ни к чему не приведет. Не трать мое время на дешевые фокусы.

Я глупо вздыхаю, понимая, что в очередной раз нарвалась на глухую, непробиваемую стену. Мы продолжаем спарринг, но атмосфера теперь другая — еще более напряженная, наэлектризованная.