Бескрылая в Академии Драконов. Книга первая

34

И тут же я жалею о своем порыве. Глупом, детском желании услышать правду. Потому что слова, которые произносит Рейган дальше, не проясняют ничего — они окончательно сводят с ума, рушат все опоры под ногами.

— Ты была моей Предначертанной, — его голос звучит ровно, будто он читает лекцию по древней истории. — Вернее, была ею. Когда-то.

Я сижу, окаменев, сжимая в коленях края его тяжелой мантии. Мой разум отчаянно цепляется за эти слова, пытаясь их осмыслить, но они скользят, как капли ртути, не желая складываться в картину.

— Что… что это значит? Я ничего не понимаю.

— Когда-то давно, — он начинает, его взгляд теряется где-то за моей спиной, в темнеющем небе, — когда наш мир еще не покинули Создатели, мы, раса драконов, были их любимым творением. Настолько, что они первыми из всех живых существ даровали нам не просто инстинкт, а саму способность Любить. Но Создатели были ревнивы. Они не хотели, чтобы это происходило само собой. Они сами решали, чьи души станут отражением друг друга. Таких избранных называли Предначертанными. Две половинки, которые не могли существовать порознь, ибо им было суждено влюбиться и быть вместе.

Я молча слушаю, внутри нарастает ледяная тяжесть. Здесь явно кроется какой-то чудовищный подвох.

— Однако в мир пришло Зло, — продолжает он, и его голос впервые обретает оттенок чего-то древнего и горького. — И Создатели, не пожелав марать руки в борьбе с ним, попросту… покинули нас. Не дав толком понимания, как жить, к чему стремиться и как сражаться. Драконы наивно полагали, что смогут победить тьму силой своей любви. Но любовь оказалась обоюдоострым мечом. Те, кто поддался злу, тоже могли иметь свою Предначертанную. Никакого преимущества у сил света не было. И вскоре драконы перестали цепляться за это чувство, увидев в нем уязвимость. А шанс встретить своего спутника становился все призрачнее, ибо манна Создателей, питавшая эту магию связей, имела свойство иссякать.

— Тогда почему вы говорите, что я… — я не могу закончить фразу. Сердце бьется где-то в горле.

— Я же сказал. Ты была моей Предначертанной, — он возвращает свой тяжелый взгляд на меня. — Но более ею не являешься, Кристен. Процесс был прерван. Твои настоящие родители… были моими верными соратниками.

От этих слов по коже бегут ледяные мурашки.

— До того как я отказался от наследования престола и покинул пост в Императорском Совете, я вел множество проектов по борьбе со злом. С Туманом, который вонзается в наш мир из-за силы, ему не принадлежащей. Из-за магии Смерти, хаоса, разрушения. Черный Алхимик, могущественный маг, четверть века назад ценой своей жизни сотворил заклинание, породившее первые зоны Туман. И оттуда хлынули чудовища. А мы… мы поначалу пытались проявить понимание. Мы даже принимали магов Смерти в Академию, учили, надеялись усмирить их дар. А они в ответ вонзили нож в спину.

История обретает зловещие очертания. Я чувствую себя персонажем из страшной сказки, которую мне читают на ночь.

— Хорошо, — прерываю я его, голос мой звучит хрипло. — И как я ко всему этому отношусь?

— Твои родители были величайшими умами своего поколения. Ради спасения мира они пошли против древних законов и… пожертвовали самым дорогим, что у них было. Своим наследием. Тобой. Мы годами изучали природу Тумана и не нашли иного выхода, кроме как… взрастить собственного Черного Алхимика. Контролируемого. Того, кто сможет обратить силу врага против него самого. Но для этого был нужен сосуд. Чистый, особенный. И тебе предстояло стать им.

Во рту пересыхает. Меня тошнит.

— Однако эксперимент… не удался. Последствия оказались жесточайшими. Ты лишилась связи с драконьей ипостасью, большей части души… став, по сути, пустышкой. Бескрылой ящерицей.

Я смотрю на него, не в силах вымолвить ни слова. Вся жизнь Кристен — вся ее боль, ее унижения, ее одиночество — оказывается результатом хладнокровного, провалившегося эксперимента.

— И вы… вы так просто решили пожертвовать той, кто была вам… предначертана? — вырывается у меня шепот, полный невероятной горечи.

— Ты была ребенком, Кристен, — его голос не дрогнул ни на йоту. В нем нет ни капли раскаяния. Лишь холодная констатация факта. — Разве я мог испытывать к тебе что-то кроме… жалости?

— А сейчас? — вкладываю в этот вопрос всю накопившуюся ярость. — Что вы испытываете сейчас?

— Сейчас я — единственный, кто верит, что в тебе все еще может раскрыться тот самый потенциал. Остальные давно махнули на тебя рукой.

— Какой потенциал? — почти кричу я. — Вы же сами только что назвали меня пустышкой! Несостоявшимся сосудом!

— Ты должна хотя бы попытаться! — в его голосе впервые срывается стальная нота, в его багровых глазах вспыхивает огонь. — Мы обязаны сделать все возможное и невозможное, чтобы защитить Империю! Лес Туманов — это только начало! Если он поглотит академию, волна тьмы накроет весь континент!

И в этот момент меня слегка отпускает. Сквозь шок и ярость пробивается леденящее осознание: он не знает. Он не подозревает, что их чудовищный эксперимент все же дал результат. Просто не сразу и тот, которого они ждали.

Эти психи чешуйчатые хотели создать управляемого мага Смерти, владеющего черной алхимией, а получили… меня. Чужую душу в изувеченном теле, с диким, неподконтрольным даром. Ирония судьбы поражает своей жестокостью.

И кажется… ректор окончательно вычеркивается из списка подозреваемых в убийстве Кристен. Он слишком заинтересован в том, чтобы я жила. Я — его последняя ставка.

Но это осознание не приносит облегчения. Лишь горькую, тошнотворную жалость к той, чье место я заняла.

Бедное, бедное дитя. Через что же ей пришлось пройти? Быть подопытным кроликом у безумных родителей, преданной тем, кому была предназначена судьбой, а затем выброшенной, как бракованный товар, в жалкую семью нищих аристократов, чтобы в итоге стать самой унижаемой личностью в академии.

Вся ее короткая жизнь — это череда падений, лишений, ненависти и отчаянной, жалкой борьбы за крупицу тепла, за чью-то улыбку, за проблеск любви.