Бескрылая в Академии Драконов. Книга первая

37

Последняя ночь перед практикой проходит в странном, пустом оцепенении.. Я не сплю, но и не бодрствую. Лежу на жесткой койке и смотрю в потолок, пока густая тьма за окном медленно разбавляется грязно-серым светом беспросветного утра. Мысли ворочаются тяжело и медленно, как затопленные корабли.

Слова Рея и леденящее откровение ректора больше не рвут изнутри когтями ярости и боли. Они осели на дно сознания тяжелым, холодным слитком.

Факт. Приговор. Да, я пешка. Но я живая. А у живой пешки всегда есть шанс дойти до последней горизонтали и кого-нибудь «съесть». Хотя бы для начала — просто не дать скинуть себя с игрового поля.

Утренний колокол бьет прямо по нервам, его гул кажется погребальным звоном. Я поднимаюсь с кровати на автомате. Надеваю потрёпанную полевую форму — темно-серую, без единого знака отличия. Цвет пыли и пепла. Проверяю снаряжение: стандартный ранец с тремя днями провианта (сухари, соленое мясо, крупа), фляга с водой, точильный камень. Заточку для клинка я зашиваю в подкладку рукава.

Жалкие игрушки против того, что ждет за стенами. Но это все, что у меня есть. Кроме того, что прячется под кожей.

Столовая похожа на трапезную в доме скорби. Тишина настолько густая, что слышно, как скрипят зубы о края жестяных кружек. Никаких перешептываний, никаких унизительных взглядов. Сегодня мы все равны. Равны перед лицом Тумана, который не разберет, кто был принцессой, а кто — «бескрылой ящерицей».

Брендон сидит со своей командой у дальнего стола. Его каштановые волосы с золотым отливом кажутся инородным пятном в этой серости. Поза безупречна, но в глазах — не привычная снисходительная уверенность, а сосредоточенная, почти хищная напряженность.

Наши взгляды сталкиваются на секунду. Ни улыбки, ни насмешки. Лишь короткий, едва заметный кивок. Как будто мы оба — гладиаторы в клетке, и на сегодняшний день объявилось перемирие перед общей бойней.

Долорес сидит одна. Она не притронулась к еде, уставившись в свою тарелку так, будто надеется увидеть в ней дно морское и родные берега Зеленого Утеса. Ее обычная надменность испарилась, оставив после себя лишь бледную, испуганную девушку.

И мне снова, предательски, становится ее жаль. Мы все здесь — щепки в чужой игре.

Рея нет. Его отсутствие ощущается физически, как тиканье невидимой бомбы. Где он? Уже там? Ждет?

После безвкусной овсянки нас строят на главном плацу. Ледяной ветер пробирается под одежду, заставляя мелко дрожать. Стоять приходится бесконечно.

Рейган Эднарт появляется на высоком балконе, и его черный силуэт кажется вырезанным из утреннего неба. Его голос обрушивается на нас — громовый, отточенный, лишенный всякой теплоты. Он говорит о долге. О чести Академии Драконов. О славе, что ждет сильнейших. Он не произносит ни слова о тех, кто станет удобрением для этой славы. Ни слова о нас — расходном материале.

Я стою в шеренге своей команды. Команды-призрака. Команды-неудачников. Аррен, наш капитан, смотрит прямо перед собой, его скулы напряжены до белизны. Финн теребит край мантии, его пальцы беспрестанно двигаются. Лорн застыл, как изваяние, но по его сжатым кулакам видно, что внутри все клокочет.

Мы — квинтэссенция того, что система решила списать со счетов.

И вот начинается выдвижение. Под номерам. Раз за разом команды подходят к массивным Вратам — гигантской арке из черного камня, за которой уже висит неподвижная, серая стена. Она не колышется, не шевелится. Она просто есть. Безмолвная и всепоглощающая.

Наша очередь — тридцать первая — подходит последней.

Подходя к Вратам, я чувствую, как по спине бегут мурашки — не от страха, а от первобытного, животного предчувствия. От гигантской каменной арки веет не просто леденящим холодом. Оттуда тянет пустотой.

Таким абсолютным, всепоглощающим отсутствием жизни, что от него звенит в ушах. И сквозь эту пустоту пробивается тот самый зов. Тот, что звучал в моих кошмарах. Глухой, настойчивый гул, который отзывается не в ушах, а прямо в костях.

Моя собственная сила шевелится внутри, и я с ужасом понимаю — она не сжимается в страхе. Она тянется навстречу. Словно приветствуя родственную, хоть и враждебную, стихию.

Аррен разворачивается к нам, заслоняя собой серую муть за Вратами. Его лицо, обычно угрюмое, сейчас напоминает высеченный из гранита барельеф — все линии напряжены, взгляд выжженный.

— Слушайте меня все, — его голос низкий, пробивающий оглушающую тревогу. — Держитесь так близко, чтобы дышать друг другу в затылок. Не сворачиваем. Не отстаем. Никакой личной героики, никаких отчаянных порывов. Столкновений по возможности избегаем. Наша единственная задача состоит в выживании. Понятно?

Мы все молча киваем. Какие уж тут геройства, когда инстинкты кричат о одном: бежать. Но бежать некуда.

Я делаю последний, решающий шаг. Массивная каменная кладка Врат проплывает надо мной, отбрасывая на мгновение холодную тень. И вот я — по ту сторону.

Мир переламывается пополам.

Звуки академии — прощальные крики, шум ветра, гулкий бой колокола — обрываются с такой резкостью, что закладывает уши.

Наступает глухота. Абсолютная, давящая, как погружение на морское дно. Свет меркнет, превращаясь в ровное, безжизненно-серое свечение, не отбрасывающее теней. Воздух становится густым и тяжелым, им трудно дышать, словно легкие наполняются влажной ватой. Он пахнет сыростью погреба, сладковатой гнилью разложения и едким, металлическим озоном — как после мощного разряда молнии.

Я инстинктивно оглядываюсь. Моя команда — вот они, все трое. Сбились в тесную, дрожащую кучку. Лица землистые, глаза неестественно широкие, в них читается один и тот же животный ужас.

Мы стоим на узкой, размытой тропинке, которая теряется в серой пелене уже в двадцати метрах впереди. По обе стороны — частокол чахлых, искривленных деревьев с черными, скрюченными ветвями, больше похожими на кости гигантских мертвецов. Они не шелестят. Не двигаются. Они просто стоят. Мертвые стражники мертвой земли.