Бескрылая в Академии Драконов. Книга первая

40

Тишина, повисшая после его слов, оказывается хрупкой, как тонкий лед. Ее разбивает сдавленный, полный ненависти шепот семикурсника с перекошенным от ярости и страха лицом.

— Ты с ней заодно, Ховарт? — он шипит, его пальцы белеют на рукояти окровавленного меча. — Презренный изменник! Ты думаешь, мы позволим этой отступнице просто уйти? Её место на костре!

Остальные двое, израненные и подавленные, смотрят на Брендона не как на спасителя, а как на предателя. Их взгляды мечутся между его спокойной фигурой, мной и моим черным стражем, видя во всем этом единую, непостижимую угрозу. В Лесу Туманов выживает тот, кто уничтожает всё непонятное. Мы с Брендоном стали воплощением их самого страшного кошмара.

Я вижу, как маска «золотого мальчика» спадает с лица Брендона, словно ее смыло волной. Исчезает привычная снисходительность, налет театральности. Остается лишь обнаженная, стальная воля.

Он не тратит время на споры или уговоры.

В его мире нет места полумерам.

Его движение — один молниеносный взмах клинка — слишком быстрое и точное для изможденных бойцов. Это не фехтование. Это хирургическое устранение угрозы. Короткий, смертельный удар в горло первому. Поворот на пятках — и клинок безжалостно вонзается под ребра второму. Третий, самый молодой, с глазами, полными детского ужаса, замирает. Брендон смотрит на него всего мгновение. В его взгляде нет злобы. Лишь холодное, безличное признание необходимости. Финальный удар так же точен и неотвратим.

Все кончается за несколько ударов сердца. Тишина возвращается, но теперь она густая, тяжелая, пропитанная медным запахом свежей крови и невысказанным ужасом.

Я стою, парализованная, скованная ледяным ужасом, против которого любая магия бессильна.

— Ты… ты их убил… — мой голос — хриплый, разбитый шепот. — Они же… они просто испугались! Они были ранены!

Брендон методично вытирает клинок о плащ одного из павших. Его движения отточены, почти механические, выверенные годами муштры.

— Ты слышала их, — его голос плоский, без эмоций. — Они собирались сдать тебя. И отправить на костер. И это в лучшем случае. В худшем — отдали бы на съедение тварям. Ты не должна часто воевать вину за их смерти.

— Но ведь..

Он поднимает на меня взгляд. В его золотых, обычно таких ярких, глазах — лишь усталая, неподдельная тяжесть.

— Выбор был между их жизнями и твоей. Я сделал его.

Истерика поднимается во мне пузырящейся, удушающей волной. Слезы текут сами по себе, смешиваясь с грязью на лице.

— Ты монстр! — выкрикиваю я, указывая на застывших тварей. — Ты такой же, как они! «Золотой мальчик» еще называется! Лицемер — вот кто ты! Ты всю жизнь играл роль идеального солдата Империи! А на деле… ты…

— А на деле я всегда был трусом, — обрывает он меня, и его голос впервые срывается, обнажая давнюю, скрытую трещину. Он отворачивается, сжимая рукоять меча до хруста в костяшках. — Трусом, который панически боялся собственных чувств.

Я замираю, слезы застывают на щеках. Что?

Новый, нарастающий гул из тумана обрывает эту мысль. Приближается новая волна. Брендон резко поворачивается, и его лицо вновь становится маской собранности и готовности.

— Где твоя команда? Долорес? Рей? — спрашиваю я, испуганно озираясь, в страхе услышать подтверждение худшим подозрениям.

— Рей решает свои задачи. Долорес и остальные живы, — он отчеканивает, отсекая дальнейшие расспросы. — Моя команда сильна, они справятся. Сейчас есть только мы.

И начинается настоящий ад. Из серой пелены вываливаются новые твари — больше, свирепее. Мы с Брендоном инстинктивно прижимаемся спинами друг к другу. Я мысленно приказываю своему стражу атаковать. Он сражается молча и яростно, но твари идут бесконечной волной.

И в самом сердце этого хаоса, между звоном стали и моими отчаянными попытками управлять магией, до моего слуха вдруг доносятся слова Брендона:

— Я всегда чувствовал, что ты не просто неудачница! — кричит он, едва успевая парировать удар клешни. — Было в тебе что-то, что заставляло меня… смотреть на тебя снова и снова, даже когда ты этого не замечала.

— Может, помолчишь и сосредоточишься на том, чтобы нам не перерезали глотки? — шиплю я, с трудом уворачиваясь от очередной твари. Капли пота смешиваются с кровью на висках.

— НЕТ! — его голос гремит с невероятной силой, пробиваясь сквозь грохот боя. — Я молчал, когда ты отказалась стать моей спутницей на практике! И это был последний гвоздь! Я понял тогда! От тебя всегда веяло не пылью библиотек, а ветром! Настоящей, дикой свободой, которой нет ни у кого в этих проклятых стенах! Ты была как… как вспышка живого цвета в сером мире!

— Заткнись, Ховарт! — я почти рычу, отчаянно пытаясь сконцентрировать рассеивающуюся магию. — Ты несешь какую-то несусветную чушь!

— Ты не понимаешь? — он на мгновение поворачивается ко мне, и его лицо, залитое потом и кровью, искажено не болью, а невероятным озарением. — Я всегда… боготворил тебя, Кристен Ариас! Не ту, кем ты притворялась, чтобы выжить! А ту, что жила вопреки! Ты росла, как упрямый цветок сквозь трещины между камней мостовой, и тебе было плевать, кто и что о тебе думает! Ты смотрела на меня не с подобострастием, а с вызовом! Как на равного! Ты была единственной, кто видел во мне не титул, а человека! А я… — его голос срывается, и в нем прорывается настоящая, горькая боль, — я был придурком! Трусом, который прятался за своим статусом! Боялся, что мой род, Императорский Совет, все они поднимут меня на смех за интерес к «бескрылой ящерице»! И я так… так безумно ревновал! Ко всем! К ректору с его «особым вниманием»! К этому… Рею! Хотя наши с ним отношения — лишь грязная сделка, холодный расчет! Но я не мог терпеть его поползновения к тебе.

Мой разум отказывается принимать это за чистую монету. Это какая-то насмешка, больная фантазия.

— Врешь! — выкрикиваю я, и в голосе звучит вся накопленная за годы обида. — Ты всегда мной помыкал! Унижал! Позволял другим это делать!