Беспамятство. Книга вторая. Лета

III. Дождь. Отъезд Антипа. Обретение

Я верю, обещаю верить,
Хоть сам того не испытал,
Что мог монах не лицемерить
И жить, как клятвой обещал;
Что поцелуи и улыбки
Людей коварны не всегда,
Что ближних малые ошибки
Они прощают иногда,
Что время лечит от страданья,
Что мир для счастья сотворён,
Что добродетель не названье
И жизнь поболее, чем сон!..

Но вере тёплой опыт хладный
Противоречит каждый миг,
И ум, как прежде безотрадный,
Желанной цели не достиг.

Михаил Лермонтов

Руки в кровь сотрешь, пока докопаешься до глубины души, вот что я вам скажу, дорогой дядя! После беседы с отцом Амнесием я весьма самонадеянно полагал, будто перерисовать картину у себя в голове будет легче будет легкого. Уж коли я управляюсь с красками посредством передачи мозгом команды сперва руке, а после сообщения рукой импульса кисти, то внутри собственного сознания, без посредников, я управлюсь вполне. Моя самонадеянность была посрамлена.

Вновь и вновь мысленно я воскрешал события того дня, когда лежал в окопе, придавленный телом бездыханного врага. Обладая прекрасной зрительной памятью (а художнику без нее нельзя никак), я видел мертвых товарищей, покрытых страшными ранами: их залитые кровью лица с устремленными в небо пустыми глазами, их отсеченные руки и ноги, плечи, разрубленные до ребер – вражеские кавалеристы отлично владели шашками! Я вспоминал густой металлический запах крови – вы даже не представляете, насколько легко всплывает он в памяти, горечь порохового дыма, чувствовал затхлость вскрытой нашими лопатами земли в окопе и едкий пот, заливающий глаза. Каждый раз я заново переживал ощущения, какие испытывал тогда: полнейшую, абсолютнейшую беспомощность, невозможность пошевелить ни единым членом, будто я погребен заживо в объятиях мертвеца. Приложив определенные усилия, я мог воскресить в памяти слова сочиненной мною молитвы, которую шептал тогда. Не мог вспомнить я лишь одного: лица упавшего на меня солдата, того самого, от которого так старательно воротил свое! Мне представлялась соломенная прядь волос, слипшихся от грязи и пота, изъеденная оспинами кожа и, верно, бесцветные, как у всех светловолосых брови, но сколько я ни бился, у меня никак не получалось воссоздать образ целиком, а открывшихся деталей явно недоставало.

И как, позвольте спросить, я должен перерисовать врага, если не вижу его черт? Имея опыт командования действиями многих людей, я бессилен совладать с собственным разумом! Однако я не оставляю попыток. Я не привык сдаваться ни людям, ни обстоятельствам. И весьма обнадеживает меня, как это ни странно, пример Антипа. Мальчик по-прежнему приходит в храм Богородицы смотреть на нашу с братом Флавием работу. А мы между тем завершили очистку и принялись восстанавливать роспись свода – она сохранилась лучше всего, да и в библиотеке нашлось довольно подробное ее описание. Пока мы покрываем яичной темперой крылья и сияющие доспехи архангелов, Антип сидит на каменной скамье под окнами и неотрывно следит за движениями наших кистей.

В нем свершилась некая перемена, точно отец Амнесий и впрямь перерисовал его. Не возьмусь судить о внутренних признаках, однако перемена эта имеет и внешнее выражение, отмечаемое мною тем яснее, что я уже имел возможность писать с мальчика этюд. Ныне я воспринимаю его иначе. По-другому озарены глаза, мягче смыкаются губы, переменился излом бровей, сместилась игра теней и света на лице: то, как бьются о лоб солнечные лучи, как пятнают они мазками щеки, как льнут к крыльям носа тени - точно сквозь прежнюю маску стремится проступить наружу вновь народившийся облик. Правда, воспринимается все это на уровне ощущений, однако, что есть работа художника, как не попытка передать собственные ощущения от окружающей действительности?

И самое главное, Антип больше не таскает в храм насекомых. Пол под скамейкой идеально чист, если не считать вездесущей пыли. А на днях я наблюдал, как мальчик разговаривает с котом. Я еще не рассказывал вам о монастырских котах? Спешу исправить сие упущение! Их несколько: пара рыжих – первый как апельсин, а второй более тусклого, палевого оттенка, один белый с голубыми глазами, глухой, как и большинство альбиносов, один черепаховый и трое или четверо в черно-белых пятнах (все время вижу их по отдельности, а оттого никак не могу сосчитать). Возможно, имеются и другие, какие до сих пор не попались мне на глаза.

Это холеные звери, преисполненные чувства собственной значимости. Глядя на них, я легко могу представить себя в Египте времен фараонов! Коты ходят по территории обители с высоко поднятыми хвостами, их поистине гусарские усы загибаются кончиками кверху, а густая шесть, которую они беспрестанно намывают, искрится на солнце. Но самое замечательное то, что едва заслышав звук колокола, эти животные поднимают морды к небу и вторят своим мяуканьем колокольному звону – все без исключения, даже глухой! 

Помня об участи, постигшей птицу, я остановился возле садовой калитки, не спеша обнаружить свое присутствие. Однако все время, пока я стоял, ничего скверного не происходило. Антип, присевши на корточки, неумело, но настойчиво чесал кота за ушами, а тот вился вокруг, потираясь боками. Мальчик не видел меня, а я не стал привлекать его внимание. Их общение происходило настолько мирно, что не знай я того, что знал, никогда не заподозрил бы Антипа в дурных намерениях.

Все же мой интерес не остался незамеченным. Оказалось, что также, как я наблюдаю за мальчиком, за мной следит отец Амнесий.

- Все-таки вы мне не поверили, - утвердительно сказал старец.