Беспамятство. Книга вторая. Лета

VI. Пристанище. Гермьян

Стать вольным и чистым, как звездное небо,

Твой посох принять, о Сестра Нищета,

Бродить по дорогам, выпрашивать хлеба

Людей заклиная святыней креста.

Николай Гумилев

Мне жаль покидать отца Деметрия. Лишившись исходящей от него благодати, я боюсь вновь погрузиться в беспамятство. Мысль эта, назойливая и холодная, тенью ложится на сердце. В надежде отогнать ее, я принимаюсь повторять слова молитв, которым научился у отца Деметрия: сначала про себя, затем шепотом, а вскоре в полный голос. Мой путь лежит пустынными местами, кругом лишь режущая глаза белизна, снег скрипит под ногами, да вдалеке обрывисто каркают черные клювастые птицы, отец Деметрий называл их воронами, махал на них руками, прикрикивал «Кыш, прокляные!». Я не знаю, куда иду, и всецело полагаюсь на волю Бога. Почти осязаемо я чувствую его присутствие. Он поддерживает меня в дороге и не дает замерзнуть, когда, отчаявшись найти ночлег, я устраиваюсь спать прямо на земле. Это Он надоумливает меня разгрести угли от костра и улечься в выжженный круг, точно в теплые ладони: «В руце Твои, Господи Иисусе Христе, предаю дух мой: Ты же мя благослови, Ты мя помилуй и живот вечный даруй ми» - шепчу я.

Пробуждаюсь от холода, конечности мои онемели, одежда покрылась гарью и впитала горечь дыма. На снегу вокруг места моего ночлега отпечатались звериные следы. Я благодарю Творца за то, что Он хранил меня, пока я спал. От неимения других попутчиков я часто обращаюсь к Нему: делюсь мыслями, прошу наставить на верный путь. Когда хочется пить, я топлю снег в ладонях. Рву сладкие от мороза ягоды или обледенелые яблоки, сохранившиеся на голых ветвях. Выкапываю из-под снега грибы. Однажды я подсматриваю за звериным семейством – они сродни свиньям, что я видел у отца Деметрия, хотя вдвое больше и покрыты жесткой шерстью. Но хрюкают точно также и такими же пятачками роют снег. Найдя небольшие орешки, лесные свиньи радостно ими хрумкают. Стало быть, орешки вполне съедобны, смекаю я и тоже принимаюсь их собирать. Я съел бы и самих свиней, кабы сумел изловить, но пока что мне удавалось поймать лишь похожих на крыс зверьков с пушистыми хвостами. Белки, они называются белки. Хотя, возможно, я только что выдумал им название.

Голод – мой постоянный спутник. Часто я засыпаю с громким бурчанием в животе. Выходя к деревням, я прежде всего прошу еды, соглашаясь за миску жидкой овощной похлебки на любую, даже самую тяжелую работу. Помогая отцу Деметрию, я узнал, что мое тело помнит многое из того, что не помнит голова. И хотя отец Деметрий остерегал меня от пустых надежд, я все-таки тщусь угадать что-то о прежней жизни.  Эта надежда поддерживает меня наравне с верой в Создателя. Мне кажется, смирившись с невозможностью узнать свое прошлое, я перестану быть собой. Других желаний у меня нет. О мрачном предсказании доктора я вспоминаю редко. Что такое полгода, когда я не знаю, пробужусь ли на следующий день или околею от холода, а дикие звери разорвут мое бренное тело? Порой в деревнях меня пускают переночевать в сарай для скотины, тогда я засыпаю под теплое дыхание коров, квохтание кур и тонкое блеянье народившихся ягнят. Жизнь ли это? Я не ведаю, потому как не помню другой. За выполненную работу мне дают маленькие, меньше ногтя, монеты. Я прячу их, зная, что могу обменять их на что угодно, кроме одного – памяти.

Беспросветные, стылые сменяются дни, природа замирает в унылом безмолвии. Однажды мне выпадает удача, хотя и довольно сомнительного свойства. Когда я продираюсь сквозь редкий кустарник, моя нога теряет опору. Я пытаюсь удержаться, однако скрытая снегом яма оказывается настолько глубока, что я мигом проваливаюсь в нее с головой, а затем качусь дальше, в самое чрево земли. Я цепляюсь за выступающие корни, что рвутся под руками, за камни, за саму землю, но бессилен замедлить падение. Оно завершается ударом, который вышибает из меня дух. С минуту я хватаю ртом стылый воздух, наблюдая за вырывающимися на выдохе облачками. Вокруг смыкается камень, над головой нависает толща земли, откуда тянутся белесые ниточки корней. Колодец, думаю я, но слово кажется неверным. Ямища, подземелье, преисподняя – перебираю мысленно слова, пока не встречаю подходящее - «пещера». Повторяю его вслух, оно отскакивает от стен и множится, делаясь протяжным и гулким.

Я лежу на небольшой каменной площадке. Внизу зияет черный провал к сердцу земли, вверх ведет блестящая от слякоти горка, слишком крутая, чтоб на нее взобраться с наскока. Что ж, я ходил земными тропами, верно, теперь настала пора поблуждать и подземными. Согнувшись, протискиваюсь в лаз. Если мне должно бояться подземелий, то я об этом запамятовал, поэтому решительно иду в темноту. Издалека доносится журчание воды. Чавкающая грязь постепенно сменяется пылью, мягкой и сухой. Из невидимых пустот в лицо веет холодом.

Хотя я и лишился прошлого, настоящее я запоминаю хорошо. Считаю шаги и повороты, чтобы вернуться: на каждый шаг строчка из молитвы, на каждый поворот – псалом. Но вот настает момент, когда молитвы и псалмы кончаются. Из упрямства прохожу еще немного, прежде чем повернуть назад. Под ногами раздается хруст. Не желая пережить еще одно падение, наклоняюсь и принимаюсь ощупывать препятствие. К моему удивлению, им оказываются сухие ветки! Ветки сложены внушительной кучей, внизу тонким слоем подстелен мох. Я нащупываю в кармане спичечный коробок и поджигаю спичку. Крохотный язычок пламени хорошо виден во тьме. Когда от спички занимается мох, а вслед за ним и сваленные в кучу ветки, я оглядываю место, в котором очутился.