Беспамятство. Книга вторая. Лета

Х. Наваждение. От беспамятства до безумия

Но, сестра: говорят, я безумен;

Говорят, что безумна и ты.

Андрей Белый

У каждого из обитателей руин своя история.

Долгопляс был учителем музыки. Раз за разом он продавал талант, память его становилась все тоньше и тоньше, и в конце концов музыкант провалился в беспамятство. Старая Нелль отдала воспоминания в голодный год, чтобы прокормить внуков. Росе изменил возлюбленный, и она пронзила его неверное сердце ножом, тем самым, каким теперь ковыряет позолоту со стен, за что ответила согласно традициям. Угрюм был владельцем трактира, имел хороший доход, но соседи из зависти возвели на него напраслину. Пришли стражи и, по обыкновению своему, не разбираясь, кто прав, а кто виноват, забрали Угюмову память. У Талли умер муж, оставив после себя долги, и кредиторы отняли у нее все счастливые и несчастливые дни разом, а вместе с ними пожитки и дом, обрекая на нищенское существование. Покрытый наростами старик Виссарион ничего не отдавал и не продавал, он знает всю свою жизнь до последнего дня, только никому ее не расскажет.

Есть еще Кремень, Трутень и Кресало. Они держатся особняком, частенько отлучаются, а всем занятиям предпочитают игру в альчики. Они даже очистили от мха одно из надгробий, чтобы удобнее было метать костяшки и ставить бутыль с чем-нибудь покрепче. Самый молодой - Трутень задирист и дерзок. С уважением он относится только к Кремню с Кресалом, которых зовет дядьями, остальных шлет по матери. Трутень рассказывает, как подрался в кабаке, получил по голове, а очнулся уже без прошлого. Один из дядьев, который велит кликать себя Кресало, был обвинен в нарушении традиций и ошкурен стражами. Второй, именем Кремень, тот, что носит серьгу, признался, что жил не по обычаю, а как душа просит, и стражи взяли его память в назиданье другим.

Разумеется, это не настоящие истории (разве что в словах Трутня я нимало не сомневаюсь), однако живущие на руинах храма и на руинах памяти люди притворяются, будто они настоящие. Здесь не принято подвергать сомнению прошлое. Может, они и правы в том, что выдуманная жизнь лучше никакой.

- А ты, Иван? Что с тобою стряслось? – спрашивают у меня.

Я не горазд плести красивые словеса. Прошлое кажется мне слишком важным, чтобы устраивать из него потеху. Либо я поведаю им свою настоящую жизнь, либо так и останусь для всех Иваном, родства не помнящим. И от меня отступают. Одна Роса продолжает допытываться, но не из любопытства, а оттого что любит поступать вперекор.

- Ты нравишься ей, - как-то замечает Гермьян.

Я сморю, как старая Нелль ловит птиц. Она зовет их горлицами - тех, что коричневатые, будто присыпанные пылью, с мурлыкающими голосами; и галками других, черных с пепельным ободком вокруг шеи, пронзительных и клювастых. Реже Нелль попадаются маленькие огненногрудые зарянки, или звонкие зеленушки, или яркие, как искорки, горихвостки – старуха знает много птичьих имен. Она сыплет наземь хлебные крошки, а сама замирает. Птицы слетаются на крошки, принимаются склевывать их, подбираясь все ближе и ближе к старухе, и – раз! – самая смелая или самая неосторожная уже бьется в ее руках, а остальные разлетаются прочь, отчаянно гомоня и сыпля перьями.

- Она ловко ловит птах, - отвечаю Гермьяну. – Хотел бы я уметь также.

На руинах храма с едой негусто. Каждый пробивается, чем может: кто-то покупает или выменивает в городе неподалеку, иные живут подаянием, а старуха вот приспособилась добывать пропитание прямо из воздуха.

- Ты о Нелль что ли?   

Одним быстрым движением старуха сворачивает шею горлице, гладит ее, уже обмякшую, корявыми пальцами, нашептывает скороговоркой, зарывшись носом в пыльно-коричневые перья: «Ты ж моя душечка, краля небесная, ты ж моя сочная, ты ж моя нежная, ужо я тебя поджарю и съем, с перцем и с сердцем, со всем - насовсем…». В такие минуты она кажется безумной, но беспамятство не означает безумия, иначе безумцами следовало бы считать всех нас.

- Чокнутая старуха, - эхом моих мыслей отзывается Гермьян, и я поворачиваюсь к нему. – Забудь о ней. Я о Росе, она постоянно на тебя смотрит.

- Девушка любопытна, я заметил.

- Ни черта ты не заметил! Ты ей нравишься, дуракам да беспамятным завсегда везет.

Он завидует мне. Едучая зависть сочится сквозь его черты, придавая им почти болезненную остроту. А я, похоже, вновь его не понимаю. Что такого есть у меня, что он хочет заполучить? Ни денег, ни дома с белыми колонами, ни памяти, хотя последняя Гермьяну даром не нужна.

- Ты и сам беспамятный.

Я жду, когда мой приятель объясниться. Он не умеет молчать – слова хлещут из него, как вода из худого ведра. Уж коли начал болтать, не остановится, пока все не вытекут.

- Когда это было-то! Сам черт не разберет этих баб. Я к Росе уже и так, и этак подкатывал, гостинцы ей из города таскаю, слова красивые говорю, какие всем девкам любы, да поди ты – не уболтал. А на тебя она глядит, хоть ты не делаешь ничего. Я тебе как другу говорю, не теряйся. Девка молодая, огонь-девка, сама в руки идет. Кто ж от такого счастья отказываться? Брать надо, рвать вешний цвет.