Беспамятство. Книга вторая. Лета

XII. В заточении. Склоки. Встреча с незнакомкой

Я вспомню – и что-то должно появиться,

Как в сумрачной драме развязка:

Печальная девушка, белая птица

Иль странная, добрая сказка.

И новое солнце заблещет в тумане,

И будут стрекозами тени,

И гордые лебеди древних сказаний

На белые выйдут ступени.

Николай Гумилев

Оказывается, за время скитаний я вовсе отвык от замкнутых пространств. На меня давят стены и низкие балки потолка, топот множества ног, затхлые запахи старого дома, волглой древесины, ветхих перекрытий, истлевшего тряпья, грязи, пыли. Скрип ступеней, которыми нас ведут, затворяющиеся двери и эта теснота производят совершенно угнетающее впечатление. Вместе с другими меня вталкивают в каморку, где тотчас делается душно от смешанного дыхания и гулко от многоголосого биения людских сердец. Здесь только одно окно, густо заплетенное ветвями деревьев, а оттого беспросветно темное, никакой обстановки внутри, только голые стены да глухая, окованная железом дверь.

- Да что стряслось-то? Отчего вдруг они нагрянули? – высказывает томящее всех беспокойство Гермьян. – Жили не тужили, и тут на тебе, счастье привалило – не опомниться.

- Может, напутали что? – с надеждой спрашивает Талли.

- Да хоть бы и так, нам оттого не легче. Не то я стражей не знаю! Коли попались, они теперь все грешки на нас понавешают, с какими им неохота разбираться, а затем за них же и ошкурят. А то и пристрелят ненароком, чтобы возни поменьше,  - стращает Виссарион. – Вестимо, стражам сподручнее на нас все свалить, чем искать правых да виноватых.

- Дед дело говорит, - задумчиво скребет подбородок Кресало. – Валить отсюда надо.

Он смотрит на забранное решетками окно, сложенные массивными камнями стены, подходит к двери, дергает ее, колотит кулаками без малейшего ущерба для той.

- Как свалишь-то из застенков? – сетует Гермьян и тоже идет к окну, пробует прутья на прочность. Те не шелохнуться. 

- А не свалим, так ошкурят, - гнет свое Виссарион.

- За что ошкурят-то? Мы традиций не нарушали, перебивались, как могли, - не понимает Долгопляс. В сердце музыканта жива еще вера в людей.

- А Угрюма пристрелили за что? Не за то же, что он могилы раскапывал да покой мертвяков тревожил! Могут, вот и ошкурят. Традиции стражам не указ, они их сами с утра до ночи нарушают.

Старая Нелль прикрывает голову руками и принимается тихо, с подвыванием, причитать:

- Ой, беда-то какая, ой за что!..

Кремень мрачно хмурит брови, Трутень ищет, на ком бы сорвать злость, Кресало пинает дверь в сердцах. В ответ на пинки раздается скрежет ключа в замке и в нашу каморку входит давешний страж, Иван Лукич, сопровождаемый грузным усачом в расстегнутой на животе безрукавке. Разговоры тотчас смолкают, даже Нелль бросает жалиться. Кремень уставляется на стража исподлобья, с напором спрашивает:

- За что нас сюда посадили? Мы ни в чем не виноваты, живем, как велит обычай, никого не тревожим.

Ивана Лукича напор Кремня не пугает ничуть.

- Вас послушать, так вы всегда невиновны, аки агнцы, один невиннее другого. А как копнешь поглубже, тут вашей сказочке конец. Мальчика помнишь?

- Знать никаких мальчиков не знаю, – отнекивается Кремень. 

- Того, который давеча к вам в логово приходил да взял на себя ваши темные делишки. Чего молчишь? Память отшибло? Удобно, правда, быть беспамятным? Какой спрос, коли памяти нет?

Кремень заметно напрягается. Я почти слышу, как разные мысли одна за одной сменяются в его голове, все, как на подбор, липкие, жгучие, мрачные. Наконец он берет себя в руки, тянет лениво, небрежно:

- А коли и приходил, что с того? Я отдал, он забрал, доброй волей и без принуждения. Почем я помню, что ему отдал? Может, как из кабака пьяный иду или как девок щупаю. Что забрал, то его, теперь с него и спрашивай. За дурака меня не держи, между нами все обговорено было согласно обычаю.

- То, что ты обычаи знаешь, я не сумневаюсь. Тому, кто по самой кромке ходит, грешно не знать глубины. Да только на сей раз ты просчитался. Обломалась твоя кромка, теперь ответишь за души безвинно загубленные. 

- Никого не губил, вот те крест!

Кремень размашисто осеняет себя крестным знаменем.

- Ты Бога-то не гневи, а то как бы вскоре пред ним предстать не пришлось. Марик, покажись!

Иван Лукич делает знак рукой и из-за спины его появляется наш давешний знакомец: невысокого роста, хрупкий, востроносый, с узеньким личиком и темными внимательными глазами, в которых нет ни капли страха. Волосы его взлохмачены, на шее – едва поджившая царапина от ножа Росы. На сей раз Марик облачен не в обноски с чужого плеча, а как прочие стражи в синие штаны, подпоясанные широким поясом, щегольскую рубаху тонкой ткани и узорчатую безрукавку. В этой одежде Марик выглядит на добрый десяток лет старше.