Беспамятство. Книга вторая. Лета

XVIII. Незваные гости. Пройти по краю безумия

В лоб целовать – память стереть.

В лоб целую.

Марина Цветаева

Мое падение останавливает огромный валун. Столкновение с ним подобно сшибке со звездой: из меня выбивает дух, и какое-то время я лежу, сипя и хрипя, пытаясь заново научиться дышать. Вдох-выдох, выдох-вдох – простые действия даются с трудом. Горло точно перехвачено удавкой. Пытаясь освободиться, трясу головой и что-то распадается на части, осколком замирая в ладони. Медленно разжимаю пальцы. В кожу впечатался крест с распятым на ним Спасителем. Этот образ, печальный и кроткий, воскрешает в памяти слова молитвы: Господь Всемогущий и Всемилостивый, не оставь меня без поддержки, усмири гнев мой, как усмирил море бушующее, утрать обиду, смени злость великодушием. По воле Твоей живу, заповеди Твои соблюдаю… Подобно родниковой воде слова гасят полыхающую в душе ярость, вымывают тьму из самых потаенных уголков. Перед глазами проясняется, я вспоминаю, кто я, откуда иду.

- Я Иван, - говорю, вслушиваясь в звук собственного голоса. Обычного человеческого голоса - негромкого, с хрипотцой, а не грозного звериного рыка.

Шарю руками вокруг, надеясь отыскать второй крест, с Уас Герги и, наконец, замечаю его ниже, на краю уступа. Ложусь на живот, тянусь изо всех сил. Валун, на котором я распластался, покачивается. Едва ли камень, лежавший в земле веками, выберет именно этот момент, чтобы сорваться, успокаиваю себя и продолжаю тянуться, пока мои пальцы не обхватывают кожаный шнурок с висящим на нем Уас Герги. Моя опора раскачивается все сильнее. Рывком хватаю крест, скатываюсь с камня, обдираясь об острые выступы. И именно в этот момент валун вырывается из своего векового ложа и несется вниз по склону, все набирая и набирая обороты. Хрустят молодые деревца, отмечая путь его падения. Я прячу добычу под одежду и принимаюсь карабкаться вверх. Зверя и след простыл.

Когда я возвращаюсь в свое жилище, меня ждет еще одна неожиданность. Подобно местным жителям, я не запираю дверей, засов давно покрылся хлопьями ржавчины, об него вернее можно порезаться, нежели использовать по назначению. Моей беспечностью и воспользовался гость.  

На низкой кровати, укрытый траченой молью овечьей шкурой, спит мальчишка. Посапывает во сне, подергивает плечами. Я знаю его, это Арслан из деревни внизу. И родителей его видел не раз – бледную молчаливую мать и огромного громогласного отца, от которого за десяток шагов разит вином. Помимо Арслана у них еще пятеро детей, что от зари до зари бегают то за коровами, то за курами, то за дикой ягодой, то просто по окрестностям. Арслана в свои игры они не зовут, мальчишка всегда держится особняком. Не говорит ни с кем, на вопросы отвечает мычанием. То ли из-за этого мычания, то ли от нелюдимости деревенские кличут Арслана дурачком. Предоставленный самому себе, он бродит, где придется. Вот, теперь ко мне забрел.

Пока я решаю, что делать с незваным гостем – будить и вести домой или, напротив, не беспокоить, тот пробуждается сам. Вскакивает поспешно, глядит исподлобья. Давно не стриженные волосы падают ему на глаза, а глаза на удивление ясные. Тот человек, у которого отняли память Кремень с Кресалом, смотрел иначе. И безумием от мальчишки не пахнет. Пожалуй, опаской. Еще потом. Чуть-чуть - любопытством. Почему-то окалиной. Ростом Арслан мне по плечо. Неловкий, угловатый, худой, одни мослы торчат. Тощие руки в синяках и царапинах, это если приглядываться. А если не приглядываться, то первое, что бросается в глаза – странный, точно выжженый, узор, напоминающий ветвление молнии, густо покрывающий лицо, шею, грудь и руки мальчишки.

Арслан отталкивает меня, бросается прочь. Но спустя мгновение возвращается. Хлопает дверью, безуспешно пытается сдвинуть насквозь проржавевший засов, а когда это не получается, наваливается всем своим тщедушным телом. Указывает наружу, силясь что-то сказать, но выходит только мычание. Его бьют дрожь и страх. Я хочу посмотреть, что же так напугало мальчишку. Пытаюсь отодвинуть его от двери. Тот сопротивляется: вцепляется в косяк, упирается ногами в пол. Все-таки я сильнее. Оттесняю отчаянно сопротивляющегося паренька, выглядываю наружу.

Прямо у крыльца, развалившись на груде опавших яблок, трапезничает тот самый зверь, которого я прогнал с лесной тропы. Своею страшной пастью он аккуратно подхватывает лежащие на земле яблоки и с хрустом разгрызает розоватую мякоть. Замираю, размышляя, как быть. Громогласный рык все еще стоит у меня в ушах, внутри до сих пор пульсируют отнятые ярость и злость. Делаю шаг вперед. Затем еще. Еще. Тонкие, но цепкие руки хватают край моей рубахи, тянут обратно под сомнительную защиту хлипкой двери. Пожалуй, и впрямь стоит быть осторожнее – не ради себя, ради Арслана. Решительно отцепляю мальчишку и захлопываю дверь снаружи прежде, чем он успевает сделать какую-нибудь глупость. Теперь мы со зверем один на один.

Мое появление не остается незамеченным. Зверь медленно подымает тяжелую мохнатую голову, подергивает ушами. Левое ухо порвано. Он старательно отводит взгляд. Также, как я ловлю его чувства, он ловит мой запах: усиленно втягивает воздух, оттопыривает губы. Вид у лесного гостя вполне добродушный и даже несколько смущенный, будто он и впрямь понимает, что вторгся незваным в чужие владения. Что-то для одного дня многовато незваных гостей. Но и только. Нанюхавшись, зверь сладко тянется, чешет бок, и вновь принимается за яблоки.

Он не желает мне зла. Прочесть его чувства также легко, как буквы в часослове или записи Михаила Светлова в дневниках. Он доволен и сыт. Он не собирается нападать. И уходить тоже не собирается. Будь я один, я бы вышел из дому, но со мной мальчишка. Возвращаюсь, развожу огонь в печи, под настороженным взглядом Арслана принимаюсь за готовку. После беготни по лесу ужасно хочется есть. В конце концов, чем я хуже мохнатого гостя?