Беспамятство. Книга вторая. Лета

XXI. В поисках. Сомнения

И вот я опять в дороге.

Ночная июньская хмарь.

Бегут говорливые дроги

Ни шатко, ни валко, как встарь.

Сергей Есенин

Темнота. Сквозь темноту проступает лицо. Нет, два лица: одно девчачье,  со сведенными на переносице бровями и тонкими поджатыми губами, другое мягкое, женское, внимательно глядящее на меня теплой теменью глаз. Отчетливо пахнет розами.

- Как вы?

Голос у женщины глубокий, обеспокоенный. Он рождается где-то в глубине ее груди и выплескивается волной, окутывая, словно самая нежная колыбельная. Власти этого голоса сложно противиться.

- Спасибо, хорошо, - отвечаю прежде, чем успеваю подумать.

Но я и впрямь не ощущаю в себе перемен: свечи, Уас Герги, багряная пелена – все четко стоит пред глазами. Свечи еще горят, а, стало быть, я провалился в беспамятство самое большее на несколько минут.

- Вы Лигея? – спрашиваю женщину.

Я догадался давно, но не хотел произносить имени поэтессы прежде, чем к ней вернется способность понимать его. Быть может, это как раз одно из тех самых суеверий, что осуждал брат Исидор.

- Да, да... Это просто чудо какое-то: подлинное, вдохновенное - то, что вы сотворили. Я и не знала, что такое возможно. Вы возвратили меня к жизни, навечно я ваша должница.

Я тоже не знал, лишь надеялся с Божьей помощью воплотить задуманное. От похвал поэтессы мне неловко, неуютно под ее сияющим восторженным взглядом, точно посягаю на что-то, мне не принадлежащее. Я ничем не рисковал, кроме собственной куцей памяти, а память беспамятного - невеликая ценность, за нее в Мнемотеррии даже чаянья не дадут. Свою способность брать без согласия  я ничем не заслужил, не вымолил ее у Бога, для меня она такая же данность, как для других способность дышать. Возможно, она дана мне как раз для того, чтобы выводить к свету заблудившихся в недрах собственного разума людей, таких как Лигея, как Арслан. А иметь возможность спасать и не спасти – тут уж надо быть распоследним негодяем. Если бы только я знал прежде, что избавление от беспамятства возможно, сколько всего мог бы сотворить! Исцелил бы ошкуренного Кремнем безумца, вернул прежнюю жизнь Росе и Долгоплясу, сказал бы другим, что память не обязательно отдавать безвозвратно, что безумие обратимо. Жаль, что я понял это лишь очутившись за пределами Мнемотеррии! Зато теперь я могу смело отправиться на поиски сестер, не беспокоясь об Ане и ее матери.

Как бы ни хотелось мне поспешить, я все же задерживаюсь, желая увериться, что беспамятство не вернется к Лигее. У меня нет иных знаний о его природе, помимо собственных догадок, а догадки ненадежная опора, когда речь идет о человеческой жизни. Убедившись в отсутствии перемен, я принимаюсь собираться в дорогу. Хозяйством я не обзавелся, дом даже на замок не запирается, да и не мой он, чтобы беречь его от других.

Я спускаюсь в деревню, рассказываю Арслану про письмо, говорю, что хочу встретиться с девушками, в которых надеюсь обрести потерянных сестер, прошу присмотреть за Аной и ее матерью.

- Ты вернешься? – беспокоится мальчишка. – А то как же мы без колдуна…

- Да какой из меня колдун!

- Уж будь уверен, хороший.

- А ты много других знал, чтобы сравнивать?

- Вот потому и хороший, что других в нашем селении отродясь не водилось.

Прощание с Тамиром выходит щемящим и кратким. Старик обнимает меня, желает удачи.

- Надеюсь, впрямь встретишь близких. Горько, когда за человеком род не стоит: заступиться некому, помолиться не за кого, поругаться и то не с кем. О худом поминать не стану, не то еще накаркаю. Но коли надумаешь воротиться, знай, у нас хорошему колдуну завсегда рады.

Вот дался им этот колдун!

С Белогрудым прощаться не приходится – медведь провождает меня до самой обители, и клянусь, в его маленьких глазах блестит понимание предстоящей разлуки. От Уас Герги брат Даниил отвозит меня на скрипучей подводе к какому-то далекому поселку, где передоверяет дядьке Васьваю - сморщенному, костлявому, с длиннющими вислыми усами. Вновь едем, вновь скрипит, Васьвай курит, угощает табаком и меня. 

- Эк далеко занесло тебя. Сам из городских что ли? – любопытствует, неспешно выпуская кольцо голубоватого дыма.

- Сам не знаю, - отвечаю, не желая врать, и тоже пускаю кольцо вслед Васьваевскому.

Этому потешному умению никто не учил меня, просто однажды я вдруг обнаружил, что если определенным образом сложить губы и вытолкнуть наружу дым, он свернется забавным колечком.

- Это как? – дивится мой спутник, выдувая три, четыре, нет, пять колец одно за одним.

- А вот так, - не отстаю от Васьвая, и сквозь большое дымное кольцо продеваю сразу несколько маленьких.

После едем в тишине. Вокруг громоздятся поросшие лесом скалы, белеют тонкие ниточки рек, вьется по склонам желтоватая лента дороги. Васьваева кобылка идет мерно, в такт ее ходу покачивается повозка. Путь оказывается неблизким, но и он подходит к концу. Васьвай сгружает меня возле приземистого домика, щедро отсыпает табаку на прощание. Единственное доступное мне описание вокзала – то, что было в дневниках Михаила Светлова, отдаленно не подходит увиденному: вокруг ни людей, ни поездов, лишь уходят в дальнюю даль две тонкие железные полосы, оглушительно трещат цикады да в небесах носятся ласточки.