Беспамятство. Книга вторая. Лета

XXII. Аннет, Натали, Сандрин

Тот же голос, тот же взгляд,

Те же волосы льняные.

Все, как год тому назад.

Сквозь стекло лучи дневные

Известь белых стен пестрят…

Анна Ахматова

Замираю, позабыв дышать. Так странно ощущать свою собственную память, находиться внутри нее, видеть въяве ожившие воспоминания. Так странно знать свое прошлое, странно и щемяще-тепло. Я готов отдать все, что имею и даже сверх того, чтобы эта память действительно была моей, а не взятой у какого-нибудь несчастного доброй волей и без принуждения.

Мы устраиваемся в огромной, точно самой большой зал пещеры Зверолова, комнате и под взглядами трех пар глаз я рассказываю как очнулся, не помня себя и ничего не умея, как скитался по горам, как повстречал Тамира. Я многое опускаю: жизнь с беспамятными, Мнемотеррию, собственное умение забирать и возвращать счастливые дни. В мире, откуда эти девушки родом, страна, где расплачиваются памятью, показалась бы кошмаром безумца, а я не хочу, чтобы меня сочли безумным. И без того Аннет, Натали и Сандрин слушают мой рассказ словно диковинную выдумку, и глядя на них, я сам принимаюсь задаваться вопросом: а случилось ли все на самом деле, или моя память о прошедших событиях, точно лоскутное одеяло, слеплена кусочками воспоминаний других людей, отнятых и отданных доброй волей и без принуждения? Как отличить подлинное от привнесенного извне, как не потеряться в этой зыби?

Стоит отдать должное великодушию сестер, они предоставляют в мое распоряжение комнату, которую я занимал прежде, хотя и не могу этого вспомнить.

- Тут тебе будет легче. Дома стены помогают, - убежденно говорит Натали.

Ее надежда схожа с каплей смолы – прозрачная, с теплой искоркой внутри и  горьковатым терпким послевкусием.

- Ты не спросил про mama и papa, - это Аннет.

Она хмурится. Смотрит пытливо, тщась разглядеть какие-то только ей одной ведомые признаки.

- Не спросил, - соглашаюсь.                             

Хотя отец присутствует среди моих воспоминаний, он там не сам по себе, а в связи с сестрами. Я помню, как защищал их от огромного седого мужчины. Мужчина видится неясно, куда живее опасение, что он может обидеть сестер и желание во что бы то ни стало не дать ему этого сделать.

-  Papa умер прошлым летом, мы писали. Верно, письмо не успело дойти,

- Мне жаль, - отвечаю равно и на это известие, и на взгляд Аннет, ищущий во мне нечто то ли погребенное под слоями беспамятства, то ли вовсе несуществующее.

- А mama у Зубрицких, бьется за пенсион. Ее сестра, Анастасия Львовна, обещала задействовать свои связи не то в Комиссии прошений, не в Комитете вдов. До этого mama писала в министерство; оттуда пришел ответ, что пенсион ей был бы положен, кабы papa был военным. Она написала повторно, уже как мать офицера. Ей отвечали, что твоя смерть не подтверждена официально, а стало быть по бумагам выходит, что ты жив, и пенсион опять не положен. Мы сначала жутко оскорбились, как это жив, когда скоро два года, как мы не получаем от тебя вестей. Но, выходит, там, в министерстве, знали, что говорят.

Последующие дни я пытаюсь срастить мир, в который попал, с моими разрозненными воспоминаниями. Мне непривычно такое состояние, когда не нужно заполнять время трудами, а можно просто предаваться созерцанию. Я бесцельно брожу по парку, замирая в местах, на которые откликается моя память. Узнаю пруд с зарослями рогоза и прогнившими мостками лодочного причала, и подолгу сижу на них, свесив ноги к воде и любуясь отраженными небесами.

Возле воды растут высокие ветлы, чья листва шелестит даже в безветренную погоду, а в кронах переругиваются серые светлоглазые птахи размером с мою ладонь. Я знаю их, это галки. Знаю шустрых воробьев и вертких поползней, проворно перемещающихся по стволам сверху вниз, и похожих на пуховые комочки зарянок, и звонких зябликов в синих шапочках. Отыскиваю дуб, к нижней ветке которого крепились качели Сандрин, или, возможно, другое, но очень похожее дерево, потому что на этом качелей нет. Приглядевшись, замечаю потемневший спил в месте, где память упорно рисует ветвь. Когда я прихожу в церковь и спрашиваю отца Димитрия, хмурый неразговорчивый служка отвечает, что его перевели в другой приход. Прошлое точно ускользает, маня смутными тенями, а я никак не могу угнаться за ним.

Возле церкви – давний погост с ушедшими в землю камнями и покосившимися темными крестами. Меж ними высокие светлые березы, покрытые корой – такой прозрачной и тонкой, что кажется под ней можно разглядеть, как поднимаются древесные соки. Здесь похоронен отец. Аннет показывает мне надгробие с выбитыми письменами, ничем не отличимое от других. Изножье его густо заросло травой и белыми цветами с розовой сердцевиной и острыми, точно лучики звезды, лепестками, вверх в поисках неровностей тянутся тоненькие усики вьюна. Меня охватывает ощущение, будто на камне рядом с фамилией Светлов выбито не Евгений, а Михаил, а я – просто сторонний гость, что глядит на собственное похороненное и припечатанное неподъемным грузом прошлое.

- Тебе вправду жаль его? Или ты сказал так потому, что положено?