Беспощадная любовь

10

Эта рыжая тётка – её одноклассница? Нет, я понимаю, что мать хорошо выглядит и на свои тридцать шесть никак не тянет. Она и среди родителей в моем классе была всех моложе. Но все равно с трудом верилось, что эта тётка – ее ровесница.

Что ж, мать могла потешить свое самолюбие.

Но она не отвечала. Стояла как столб и хранила напряженное молчание. Однако тётка не унималась.

– Каким это ветром тебя к нам занесло? Ты ж, говорят, теперь москвичкой стала. Чего у нас тут забыла? – она легонько пнула носком сапога чемодан матери.

Я от такой наглости аж опешила, а мать продолжала стоять истуканом.

– Что, Анька, нечего сказать? – придвинувшись почти вплотную, тетка заглядывала ей в лицо. Мать, хоть и была на голову ее выше, но вся как будто сжалась под натиском рыжей. – А когда-то была такая говорливая. Столько всего наболтала… Что ж ты сейчас язык в ж*** засунула?

– Неля, успокойся, – попросила старушка с фиолетовыми волосами, но рыжая и не подумала умолкнуть. Наоборот, только распалялась.

– Вы только посмотрите! Явилась не запылилась спустя… – она запнулась, видимо, высчитывая в уме. – Спустя восемнадцать лет. Что, думаешь, тут все забыли про тебя? Как бы не так! Помнят-помнят. И тебя, и то, как ты здесь пофестивалила.

– Это что, правда, Анька Переверзева? – щурясь, прошамкала самая старая.

Еще одна тетка поцокола языком.

– И впрямь она. Хватило же совести вернуться…

– Зря ты сюда, Анька, приехала, ой, зря, – прошипела рыжая. – Как бы плакать не пришлось.

– Неля, ну прекрати, – одернула ее фиолетовая бабуля. – Ну что ты начинаешь? Незачем ворошить прошлое.

– Ирина Федоровна, вы извините, конечно, но я еще и не начинала. А вы… как вы можете за нее заступаться, зная, что она наделала? – вознегодовала рыжая.

– Вот уж правда! Вам-то легко не ворошить, не вашим же сыновьям эта попрыгунья жизнь покалечила, – влезла толстая бабка в коричневом плаще-балахоне. – Одного не пойму, это ж какой бесстыжей надо быть, чтобы после всего сюда припереться как ни в чем не бывало…

– Вот-вот! – подхватила рыжая. – Теть Маш, а у вас не глаз, а алмаз. Я-то ее и не признала сразу. А вы прямо как почуяли.

Толстуха хмыкнула.

– Еще бы! Я эту тварь вовек не забуду. Еще столько же лет пройдет – все равно узнаю.

Мать даже на «тварь» не отреагировала, а меня возмутило. Что бы там мать ни сделала в прошлом, какого черта они толпой на нее накинулись с оскорблениями и угрозами? А эта толстуха мне вообще сразу не понравилась.

– Доживите сначала, – огрызнулась я.

– А ты бы, сопля, старшим не хамила, – цыкнула на меня рыжая.

– Я еще и не начинала, – ответила я ее же словами.

Толстуха снова вперилась в меня своими жабьими глазами и, оттопырив нижнюю губу, выдала:

– А это никак Анькина дочь? Сразу видно, такая же выдерга без стыда и совести.

– Ой, да какая там совесть, теть Маш! – скривилась рыжая. – От осинки не родятся апельсинки.

Тут наконец подъехал автобус. Древний такой, маленький, округлый, весь в грязи до самых окон. Я сразу вспомнила наши электробусы. Прогресс эту дыру стороной обходит, что ли?

Единственная дверь разъехалась, и тетки рванули внутрь. Мы с матерью тоже подхватили наши чемоданы, но толстая бабка грубо нас оттолкнула. В конце концов, мы поднялись самыми последними. Сначала – я, и следом – мать.

На своих каблуках и в узкой юбке она, кряхтя и корячась, еле-еле втащила свой чемодан и, поставив его у края верхней ступени, выпрямилась, чтобы перевести дух.

И тут вдруг рыжая толкнула ее чемодан ногой. Тот с глухим стуком кувырком слетел по ступеням вниз, прямо в лужу.

– Совсем с ума сошла, Синцова! – взвизгнула мать. И спустилась вниз.

Я вернулась к двери. Помогла ей затащить чемодан и поволокла его в хвост салона.

– Это ты сошла с ума, Переверзева, если посмела сюда вернуться после того, что натворила! – выкрикнула рыжая. – Тебе здесь не жить, помяни мое слово. Сбежишь отсюда, как трусливая собака, поджав хвост. Так же, как сбежала восемнадцать лет назад. Так что лучше сразу чапай на поезд и обратно в свою Москву.

– Пусти! – крикнула мать.

Я обернулась. Рыжая встала в проходе, держась за поручни обеими руками, и не давала матери подняться в автобус. Я поспешила к ней.

– Слушайте, заканчивайте уже представление. Дайте пройти.

Рыжая не двигалась.

– Отойдите, я вам говорю, – повторила я громче.

Реакции – ноль.

– Неля, перестань! Угомонись уже! – снова подала голос фиолетовая старушка. Но ее заткнула толстуха в коричневом:

– Не лезьте уже, Ирина Федоровна. Все правильно Нелька говорит. Пусть убирается отсюда прочь вместе со своей дочкой-хабалкой.

Рыжую ее поддержка только подстегнула. Она не только не отошла и не убрала руки с поручней, но еще и с наглой ухмылкой подопнула мать ногой, когда та попыталась подняться напролом.