Беспощадная любовь

49

Максим

Я сам не верил, что мы сделаем седьмую школу на канате. Вытянул их на жеребьевке, и решил, что всё, приплыли.

Дмитрий Григорьевич перед началом соревнования даже немного поскандалил с оргами, типа, несправедливо, что выставили таких кабанов один другого толще. Но орги только руками развели: правилами дозволено.

– А тебе кто мешал выставить кого поздоровее? – огрызнулся физрук седьмой школы. – Привез одних дрищей и выступает.

Наш тут же взвился. Они сцепились, конечно, только на словах. Но оба получили от оргов предупреждение за неспортивное поведение.

Я тоже с психу чуть не сорвался на Булатове. Да потому что ехали побеждать, как бывало из года в год, а в итоге – сплошная унизительная нервотрепка.

Первый этап бездарно слили, даже не добравшись до финиша. Ну, второй – ладно, отстрелялись.

А вот третий… я как представил, что нас сейчас, как щенков, размотают на глазах у нее, в смысле, у всех, так сразу внутри зажгло. Для полного счастья только этого позора не хватало.

Ну а Булатов, вместо того чтобы разминаться и вообще быть на месте, сначала где-то бродил, никто его найти не мог. А потом терся рядом с Габер, чесал ей что-то на ухо, балабол.

Будь он с кем-то другим, не с ней – точно бы выхватил. А при Габер – не знаю… это парадокс какой-то. Никто меня так не бесит, не вызывает одним своим видом столько жгучей злости, как она. И в то же время, когда она рядом, я сам собой не владею. Мысли путаются. Внутри все кипит, а снаружи будто сковывает. Отчего порой стою как дуб и чувствую, что вот-вот разорвет. Особенно когда она начинает намеренно цеплять меня.

Ну, может, на злости и выехали в конце концов. Выгрызли победу. И сразу же попустило. Тем более наши тут же подскочили, облепили со всех сторон, радовались, поздравляли.

Она тоже вместе со всеми подбежала. Я даже слегка опешил в первый момент – думал, неужели ко мне? Она еще и смотрела на меня так… с восхищением, что ли. Никогда она на меня так не смотрела, а тут… У меня аж сердце зашлось. Но затем, резко остановившись, она развернулась к Булатову. Поздравила его. Улыбнулась ему. И вместе они пошли в сторону корпусов, никого не дожидаясь.

Надо было ему все-таки втащить. Давно выпрашивает.

Я повернулся к Варьке и остальным, чувствуя, будто в груди что-то, едва вспыхнув, остывает, и теперь там расползается легкая горечь. Это похоже на досаду или разочарование, не знаю. Только с хрена ли?

Я снова разозлился, но сейчас уже на себя.

Затем Дмитрий Григорьевич позвал меня в так называемый штаб. Там нас – капитанов команд и физруков со всех школ – собирали орги для разбора полетов.

– Займись ужином, ладно? – уходя, попросил я Варьку. – Организуй всех, пусть помогают. Сможешь?

Пришлось повесить это на нее, потому что с ужином нас прокатили. Но в этом плане с Варькой не пропадешь – она из чего угодно сварит поесть.

Пока шли, Дмитрий Григорьевич успел снова пособачиться с физруком седьмой школы.

– Молодец Максим, таких кабанов уделали, – говорил он мне, но тот услышал. Давай с ним спорить, а я даже не вслушивался. Не мог выкинуть из головы, как она на меня смотрела. Пусть и всего пару секунд.

Хотя это же просто радость от победы, ничего больше…

В штабе, который разместили в одной из комнат административного корпуса, было накурено так, что воздух казался сизым. Мы расселись кто куда.

Колобок, так между собой прозвали главного – коротенького толстого лысого мужика, директора молодежного комитета по туризму и спорту, начал с общих речей.

Я отвлекся на свои мысли и среагировал только на свою фамилию.

– Максим! Морозов! – позвал меня физрук.

– Я спрашиваю, что у вас произошло? Почему вы на первом этапе сошли с дистанции? – раздраженно повторил Колобок.

– Это моя вина. Один из участников сильно отстал, а я не заметил. Пришлось возвращаться.

– Однако хочу заметить, – тут же влез Дмитрий Григорьевич. – Максим свою вину признал, а повинную голову, как говорится, не рубят. А главное, остальные этапы отработали на ура. Мы – первые в эстафете и перетягивании каната.

Последнее он произнес с самодовольным видом, глядя на физрука седьмой школы. Тот не преминул огрызнуться, и понеслось. Колобок тоже что-то там высказывал.

Я сначала слушал их перепалку краем уха. Потом как-то незаметно опять ушел в себя.

Голова гудела, ладони после каната горели, а в груди разливалась тяжесть. И дело было не в усталости. Меня раздирало изнутри.

Я смотрел в окно, на улицу, где потихоньку подползали сумерки, а видел ее. Как вживую стояла она у меня перед глазами. Всклокоченная, вся в грязи, с горящими глазами – это когда она вылетела из леса и набросилась на Варьку. Перепуганная, мокрая, дрожащая – это когда я вытащил её из воды. А потом еще там, в корпусе – злая и надменная. Наши с ней сухой одеждой делились, а она брала чужие вещи с таким лицом, будто это вонючие лохмотья из помойки. Брезговала.