Бесприданница, или Невеста на замену - 2

Глава 2

Утро пришло серое, тягучее, с тупой болью, стучавшей в висках в такт вчерашнему маятнику напольных часов. Я проснулась с ощущением, будто всю ночь таскала на плечах мешки с мукой, — тело ломило, в голове стоял тяжёлый туман, а на душе скребли кошки. Первая мысль — о вчерашнем нашествии властей. Вторая — о том, что мир за окном вряд ли стал добрее.

Едва я села на кровати, попытавшись разогнать убегающие остатки сна, дверь тихо приоткрылась.
— Верочка, а ты чего, родная, морщишься? — в комнату заглянула Арина, неся с собой запах свежего хлеба и утренней чистоты. Её глаза, мудрые и всё подмечающие, мгновенно прочитали моё состояние. — Голова болит? И немудрено… Перенервничала, сердце надрывалось за тебя. Все эти супостаты… набежали, натоптали, напугали, как волки в овчарню… — Она подошла ближе, и её тёплая, шершавая ладонь легла мне на лоб.
— Спасибо, няня… Всё в порядке, просто… выспаться не удалось, — я потёрла виски. — А что там с этим… как его… беглым управляющим, я даже имя забыла, — спросила я, направляясь в туалетную комнату.

Прохладная вода из фаянсового кувшина обожгла кожу, ненадолго разгоняя туман в голове. Я смотрела на себя в зеркале — бледная, с синевой под глазами, но собранная. Вздохнув, плеснула водой в отражение.
— Так всё обыскали, до последнего сундука в людской, — зашептала Арина, как будто боясь, что стены ещё помнят вчерашний шум. — Нет его у нас. Тьфу-тьфу, не сглазить бы... Я же говорила — чего ему в такую даль скакать? До имения графа Булдыжникова добрый час на рысях, если не больше. Он без шубы, в одном камзоле, к утру бы сгинул, околел, как ягнёнок в ночную позёмку. Найдут его, не сомневайся. Таких ворон по опушкам видно.
— «Ворон по опушкам?» — переспросила я.
— Значит как на ладони, Верочка. Совсем плохо себя чувствуешь? Может, в кровати полежишь? А я тебе сюда завтрак принесу?
— Нет, сейчас расхожусь и мысли в голове прояснятся… Хорошо, что не у нас прячется растратчик и вор, — выдохнула я с облегчением, которое, впрочем, было неполным. Где-то на окраине сознания шевелилась мысль, что связь Щетинина с этим Селиверстовым слишком удобная ниточка, чтобы её просто так отпустить. — Есть у нас что-нибудь от головы? Иначе я этот день не переживу.
— Ох, батюшки, да чего же это я замерла-то! — всплеснула руками Арина. — Сию минуту! У меня в кладовке заветная смесь, в холщовом мешочке берегу — мята, душица, да ещё корешка золотого на кончике ножа. Горькое, ах как горькое, но верное. Как рукой снимет боль головную.

Она скрылась в коридоре, а я, накинув тёплый шерстяной капот, подошла к окну. День за стеклом был по мартовски неопределённым: серое небо, голые деревья, кое-где грязные островки снега. Никакого желания никуда ехать или идти не было. Хотелось только тишины и покоя, которых, я знала, мне не видать.

Вскоре Арина вернулась с дымящейся кружкой. Напиток пах луговыми травами, но на вкус оказался на редкость горьким, терпким, с долгим, лекарственным послевкусием. Я выпила его, морщась: тяжёлая пелена в голове стала тоньше, боль отступила до сносного фона.

Позавтракала я почти механически: яйцо всмятку, кусок свежего ржаного хлеба с маслом да мёдом, крепкий чай. Еда вернула ощущение реальности. Беглый управляющий, ночной обыск — всё это отступило на второй план перед насущными, простыми делами. Мои овцы. Мои заботы.

Облачившись в самое простое тёплое платье и крепкие ботинки, я направилась к овчарням. Их было две: большая, старая, каменная, ещё с прошлого века, и новая, деревянная, пристроенная уже при Щетинине для расширения поголовья. Воздух здесь был другим — густым, насыщенным запахами шерсти, навоза, сена и жизни.

Я замерла на пороге большой овчарни. Вместо ожидаемой сырости и полумрака меня встретил свежий, сухой воздух, пахнущий сеном и деревом, ровные соломенные подстилки и спокойное, довольное блеяние. Свет из маленьких окон падал на ряды деревянных яслей. Воздух был свеж, без привычной спёртой сырости — Ефим Лукич со своей «вентиляцией» явно не сидел сложа руки.

Старый Макар, завидев меня, снял шапку. Его лицо, обычно усталое, теперь светилось тихой гордостью мастера, довольного своей работой.
— Доброго здоровьица, матушка-графиня. Глядите-ка, — он махнул рукой в сторону отдельного, отгороженного толстой парусиной угла, откуда доносилось нежное, нетерпеливое блеяние — У нас пополнение. За ночь ещё три ярочки оягнились. Восемь ягнят, все на ногах, сосут бодро. Один слабенький, так мы его выходим.

Я подошла ближе. В тёплом, уютном углу копошились белые и серые комочки с тонкими, трясущимися ножками. Их матери, уставшие, но спокойные, пережёвывали сено, бдительно следя за потомством. В их глазах не было испуга — лишь природное, умиротворённое принятие своего материнства.
— Молодцы, — тихо сказала я, и это слово было обращено ко всем — и к Макару, и к его помощникам, и к Ефиму Лукичу, чьи чертежи уже воплощались в жизнь. Здесь, среди простых запахов и новой жизни, вчерашний кошмар с «Королевским Дозором» казался чем-то нереальным, надуманным. Глядя на этих хрупких ягнят, неуверенно стоявших на ножках, я почувствовала, как и во мне самой крепнет та же простая, упрямая сила.

После обеда, пока Акулина убирала со стола, я обратилась к Арине:
— Няня, передай, пожалуйста, Карпу Сидоровичу, чтобы он пожаловал ко мне в кабинет после обеда. К трём часам. И пусть Игнат съездит в деревню, пригласит старосту, Петра Ивановича. Тоже к трём. Скажи, что дело важное, по хозяйству.
Арина замерла с подносом, её глаза сузились.
— И старосту, и управляющего разом? Это ж… совет?
— Это ж необходимость, — поправила я её мягко. — И ты, няня, тоже будь там. И Константин Ильич.