Бесприданница, или Невеста на замену

Глава 12

Тихий, полный тревоги голос няни вырвал из тяжёлого оцепенения, в котором я пребывала с той самой минуты, как мои губы коснулись бархата на той нелепой палке.

— Верочка, пойдём, дитя моё, родная…

Её тёплая, шершавая от работы рука мягко, но с несвойственной ей настойчивостью потянула меня за собой, прочь от холодного предела.

— Мороз-то по камню пробирается, совсем у тебя ножки ледяные. Идём скорее в карету, согреемся. Не терзай ты так своё сердце, голубка. Наверняка у господина в дороге дело важное неотложное приключилось… Встретит он нас по пути, всё уладится, вот увидишь…

— Не встретит, няня, — вырвалось у меня с горькой короткой усмешкой. Я потрясла в воздухе злосчастным письмом, будто это была не бумага, а только что выпавший мне жребий. — Он и не собирался. Сослал в какое-то воронье гнездо, будь он трижды счастлив в своей столице.

Взгляд мой упал на конверт с фамильной печатью, и уголки губ дрогнули в едва заметной улыбке. Пусть думает, что сослал. А для меня это не ссылка, а территория свободы. Теперь никто не помешает устроить свою жизнь так, как я хочу. Накопить денег, обустроить быт, а там... кто знает. Может, когда-нибудь и развод себе позволю. В этом мире, надеюсь, есть такая возможность.

— В какое гнездо, родимая? — не поняла Арина, продолжая бережно вести меня, словно хрупкую фарфоровую куклу, способную рассыпаться от любого неосторожного прикосновения.

— «Чёрные Ключи», — поправилась я, с силой сжимая конверт. — А на печати… вот, глянь, — я перевернула его, показывая няне оттиск с хищной птицей. — То ли ворон, то ли грифон. Очень уж знаково.

— Не накликай беду, детонька, не хорони себя раньше времени, — зашептала она, закутывая меня плотнее в накидку. — Граф Бархатов всё равно к тебе приедет, как дела разрешатся…

— Да не надо мне его! — воскликнула я с внезапной горячностью. — Пусть себе в столице продолжает прожигать жизнь. Чем дальше от меня этот мот, тем целее будут мои капиталы.

Мы вышли из церкви на колючий пронизывающий весенний ветер. Он трепал фату и бросал в лицо пригоршни ледяной пыли. Позади оставалось гулкое эхо позора, а впереди… впереди была неизвестность. Игнорируя холод, пробивавшийся сквозь тончайшую кожу изящных, но абсолютно бесполезных в такую погоду туфель, я выпрямила спину и твёрдым шагом направилась к группе всадников в тёмно-синих с серебром ливреях семьи Бархатовых. Они стояли по стойке «смирно», их дисциплинированные позы резко контрастировали с общим хаосом и позором случившегося.

— Добрый день… — начала я и запнулась, внезапно осознав дилемму. Как к ним обращаться? По их осанке, властным взглядам и качеству экипировки — добротные, хоть и без изысков, сапоги, прочные плащи, хорошее оружие — было ясно: это не простые слуги. Бывшие военные? Обездоленные дворяне, вынужденные служить? «Господа»? «Товарищи»? — Добрый день, уважаемые, — наконец выбрала я нейтральное, но вежливое обращение, приветствуя мужчин. — Кто здесь старший?

— Ещё раз добрый день, госпожа Бархатова. Это я, — с почтительным, но без тени раболепства поклоном ответил один из них, сделав полшага вперёд. Его голос был низким, спокойным и каким-то удивительно ровным, словно отлитым из металла.

— Прошу следовать за мной, — распорядилась я, чувствуя, как холод окончательно сковывает ступни ледяными тисками, грозя превратиться в настоящую боль. Презрев условности и косые, полные любопытства и жалости взгляды редких прохожих, я подобно зайцу, удирающему от погони в спасительную чащу, быстрыми, почти бегущими шагами устремилась к желанному теплу кареты.

Игнат, стоявший наготове у дверцы, ловко и бережно помог мне взобраться внутрь. Следом, тяжело дыша и что-то бормоча под нос, устроилась няня Арина, заняв место рядом со мной, словно верная дуэнья, готовая в любой момент встать на защиту. И тут пространство кареты изменилось. Напротив нас устроился высокий стражник — тот самый, что говорил со мной. Его крупная мощная фигура сразу сделала уютный салон тесным, наполнив молчаливым, но ощутимым напряжением.

Долгую минуту в карете царила гнетущая тишина, нарушаемая лишь нашим неровным дыханием и отдалённым приглушённым гулом уезжающих экипажей. Мы молча изучали друг друга.

Ему на вид можно было дать лет тридцать. Лицо с правильными, даже резкими чертами было загорелым и обветренным, будто от долгих переходов под открытым небом, а не от каминного жара гостиных. Войдя в карету, он снял свою практичную, без лишних украшений меховую шапку — и я невольно отметила густые тёмные волосы, коротко остриженные «под горшок», как это часто делают военные, чтобы шевелюра не мешала в походе. Его взгляд, серый и внимательный, хранил в себе привычку оценивать обстановку.

Он сидел с безупречной выправкой — плечи расправлены, спина прямая, как струна, выдававшая бывшего служаку. Но в этой осанке читалась не просто армейская муштра, а незыблемый внутренний стержень человека, твёрдо знающего себе цену. На нём была ливрея дома Бархатовых — добротная, из тёмно-синего сукна с серебряным шитьём, сидевшая строго и безукоризненно.

Однако мой взгляд, привыкший подмечать детали, сразу заметил мелочи, кричащие о его истинном статусе: ливрея была не новой, хоть и безупречно чистой, а сапоги, хоть и добротные, утратили первоначальную лощеность, и на носках угадывались следы частой чистки щёткой. Всё в нём, от сдержанных манер до безупречной, но не первой свежести экипировки, безмолвно говорило о благородном происхождении, сметённом, судя по всему, каким-то жестоким жизненным штормом, который заставил его сменить офицерскую службу на обязанности начальника эскорта в чужой ливрее.