Беспринципное существо

Часть 2

На кладбище к родителям Елизавета Николаевна ездила как на сеансы к психотерапевту. С завидной регулярностью. Сегодня на кладбище и дел-то особых не было. Она была здесь неделю назад – все вымела и вычистила. Но все равно протерла надгробие, подобрала пару листьев и только тогда присела на скамеечку. Когда все прибрано, у нее и совесть чиста. Перед мертвыми она почему-то всегда чувствовала себя виноватой. Как будто недодала им что-то при жизни. Или за то, что жива, но живет как-то не так. А как «не так», если все она делает по совести и справедливости? Только почему иногда она вдруг чувствует себя такой несчастной и незаслуженно обиженной?  Ведь сколько добра она сделала людям, а благодарности в ответ – кот наплакал. Она посидела, глядя вдаль поверх крестов, печально повздыхала, коротко всплакнула. Жизнь - одинокая штука. Рождается человек в одиночестве, живет в одиночестве и помирает также – один на один с собою, хоть сто человек вокруг него будут слезы лить. Одна надежда на Бога – все у него под присмотром и всё на том свете будет отмщено и каждому воздано по заслугам. Елизавета Николаевна встала, закрыла калитку на крючок и направилась к другой могиле. 

Там, через дорогу и чуть наискосок - могила отца ее второй невестки. Бывают же такие совпадения в жизни! Лет пять назад зацепилась она взглядом за знакомую фамилию на памятнике. Остановилась, высмотрела сходство с Настькой, ну и разузнала потом у сына про ее отца. Точно, он оказался. Умер от рака семь лет назад. Так что теперь она и за его могилой ухаживает. Втайне от всех, разумеется. Ей мертвых жалко. А Настька эта сюда, судя по всему, редко наведывается. Вот помрет она, и зарастут все могилы ковылем да полынью. Никому, кроме нее, мертвые не нужны. С мертвых ничего не поимеешь, кроме успокоения своей совести. А совесть нынче не в цене.

- Что ж ты, Иваныч, вроде приличный на вид человек, а дочь такую непорядочную воспитал, а? – завела Елизавета Николаевна привычную пластинку, протирая портрет и заглядывая в спокойные глаза Евгения Ивановича Субботина, 13.VI.1947г. - 16.IX.2011г., От любящих жены и дочери. - У лучшей подруги дочь твоя мужа увела, а ты, значит, всё стерпел, промолчал, принял, да?  Шалаву ты воспитал, Иваныч. Не стыдно тебе там, наверху-то, за дочь свою, а?

Сколько сил она положила на сохранение семьи сына! Два года билась, а он все равно к этой сучке сбежал. Она тогда лично в дверях с проклятиями стояла, следила, чтоб ничего из дома не вынес, чтоб все по-порядочному было, по-честному, чтоб все до последней копеечки семье оставил. Даже за все, что на нем надето было, деньги взяла: и за трусы, и за носки, и за джинсы со свитером. А на куртку у него денег не хватило. Нет, говорит, сейчас с собой, можно я потом отдам? А она отвечает: «Нет денег – нет куртки», а у самой душа кровью обливается и нервная дрожь такая, что зуб на зуб не попадает, трясет всю. Так и выскочил он в зиму, в чем мать родила. Вернее, с чем мать оставила. Хлопнул дверью, а они с Анькой, его первой женой, обнялись и захлебнулись в слезах. Живет теперь с этой потаскухой уже семнадцать лет, сына ее воспитал, дочку родили. Но хоть своего родного сына не забывает и на том спасибо! А Анька тоже хороша оказалась! Через три года замуж вышла и не желает теперь с ней общаться. «Если б, - говорит, - вы не вмешались тогда, может мы и не развелись бы». Обидно слушать это. Она ж для спасения ее семьи родного сына без квартиры, без машины, без всего оставила – думала, хоть это его остановит.  Все возможное и невозможное сделала. Но люди такие неблагодарные! Не ценят то, что ради них делают. Как только они вот так - без чести и совести - живут? Ладно, Бог им судья. Пора домой возвращаться. 

Закрывая калитку, Елизавета Николаевна  заметила облупившуюся краску - «надо подкрасить в следующий раз» - и, перекрестившись напоследок, пошла к выходу, отмечая по пути знакомые лица на памятниках вдоль дороги. Многих она уже знала по имени и фамилии и даже помнила даты рождения и смерти. У нее вообще хорошая память на цифры. Она и телефоны всех знакомых, даже с которыми давно рассорилась, наизусть помнит. 

Сидя в маршрутке, она смотрела, как удаляются кладбищенские ворота, и вдруг представила, как когда-нибудь в эти ворота ввезут и ее. Или Николая Михайловича. Нет, лучше пусть Николаша первым умрет. Вон, Илья Матвеевич похоронил жену и пожалуйста: сначала инфаркт, а потом и вовсе ослеп. Теперь звонит им, плачет: сын редко навещает, сиделка грубит и хамит. Хочу, говорит, помереть. Это если брак несчастливый, то умереть первым плохо, а если  счастливый, то умереть первым – счастье. Второму ведь и слезы лить в одиночестве, и все болезни, беды и разочарования по полной достанутся, а как снести их без поддержки-то? На детей и внуков сильного расчета нет – так уж жизнь показывает. И стоишь ты один, в очерченном круге, и земля, как болото, засасывает вниз, а где-то там, за чертой этого чёртового круга, продолжается жизнь. А тебя как будто уже и нет в ней. Хотя ты еще есть. Просто тебя в расчет уже никто не берет. Такая вот видимость жизни. Печальнейшее доживание.
Елизавета Николаевна устало прислонила голову к окну. Поспать бы сейчас. Все-таки возраст дает себя знать. Ноги огнем горят, а руки немеют и холодеют, потому что снизу тромбоз, а сверху – остеохондроз. А ей ведь еще капустный пирог печь и как бы не хотелось, она все равно испечет его. Потому что еще в начале недели обещала, что в субботу сделает пирог. А она всегда выполняет то, что обещает. Чего бы ей это не стоило. Такой уж у нее характер. Все говорят тяжелый. Не тяжелый. Справедливый. А если кому что не нравится, так это их проблемы. Она по совести живет и ей упрекнуть себя не в чем.