Бесшумные предчувствия

Глава 10. Хрупкая грань сюрприза

Я выскочила из такси, ноги были ватными, будто налитые свинцом. Перед глазами — белоснежная стена городской больницы, холодная и бездушная, как мой страх. Казалось, весь мир вокруг меня медленно вращается, как карусель, где музыка застряла на одной ноте. Когда я споткнулась о порог больницы, сердце уже было готово вырваться из груди. Словно кто-то потянул за невидимую нить, и я оказалась связана с событиями, к которым меня не готовили.

Ноги поднимались по ступеням больницы словно сами, механически, а в голове пульсировало: «Если бы я отменила встречу… Если бы позвонила… Если бы поверила…». Тот самый сон. Лена, идущая под дождем в желтом плаще, красный шарф, развивающийся на ветру, и я, прикованная к месту невидимыми цепями, кричащая в немое небо. Проснулась с тревогой, но убедила себя: «Это просто тревога, глупости». Теперь ступени под ногами казались обугленными — каждый шаг обжигал, и тупая боль отдавалась в висках эхом ночного кошмара, сбывшегося с пугающей точностью.

Подойдя к регистратуре, я выждала момент, прежде чем задать вопрос. Словно в этот миг зависло время, и я услышала тихое биение собственного сердца, рушащееся в унисон с тишиной вокруг. За стойкой, отделяющей пространство стеклом, сидела женщина с усталым лицом, её взгляд был привычно безразличен к человеческому горю.

Женщина за стойкой щелкала мышкой и жевала жвачку.

— Елена Беленская, подскажите, в какой она палате? — прошептала я, боясь потревожить безмолвие этого места, где жизнь и смерть разделились тонкой, хрупкой гранью.

— Только родственники, — холодно отрезала женщина.

— Я… её лучшая подруга. Её мама здесь? Любовь Владимировна?

Она фыркнула, будто я спросила о доступе в президентский сейф: «Реанимация. Третий».

Лестница казалась бесконечной. В кармане джинсов затрясся телефон. Сообщение от Лены, отправленное два часа назад — буквально перед происшествием. «Насть, ну ты где? Я уже у фонтана! Сюрприз не поместился в карман, пришлось арендовать грузовик! Шучу. Очень жду тебя, умираю от любопытства, столько всего надо обсудить». Я прижала ладонь к экрану, словно могла провалиться в эти слова, назад, в тот момент, когда ещё можно было всё изменить. «…умираю от любопытства» — фраза резанула, как нож.

Оказавшись на третьем этаже, я ощутила, как коридор втянул в себя запахи — антисептик, старое железо. И… красный шарф. Он метнулся в поле зрения, как капля крови на белой простыне. Мама Лены сидела на стуле, сгорбившись, будто под невидимым грузом.

Сердце сжалось, я подошла к ней, прикоснулась к её плечу, ощутив холод тела через тонкий костюм. Любовь Владимировна вздрогнула, медленно подняла голову. Её глаза напоминали два глубоких колодца, наполненных отчаянием.

— Тётя Люба… — голос сломался, превратившись в шёпот, — Мне так жаль.

Щеки женщины блестели от слёз, но новых уже не было — словно источник иссяк.

— Что с ней? — дрожащим голосом, точно струна на грани разрыва, спросила я.

— Настенька… — начала Любовь, её рука потянулась ко мне, холодная как металл. — Врачи… они ничего не говорят. Только «ждём».

Я обняла её автоматически, будто тело действовало по чужой команде. Шарф пах духами Лены — легкий аромат шоколадного попкорна. От этого запаха сжалось горло. «Я видела, видела и промолчала». Внутри кипела ярость — к себе, к сну, к нелепой логике, которая шептала: «Кто поверит в детские кошмары?».

Её пальцы перебирали бахрому шарфа — нервно, быстро. Она рассказала, как вчера Лена смеялась: «Мама, это мой талисман!» — заворачиваясь в него перед зеркалом. Теперь талисман висел, как флаг поражения.

За спиной скрипнула дверь. Врач — молодой, с усталыми глазами в синем халате — медленно снял шапочку и сдвинул маску на подбородок.

Его лицо было серьезным, но с какой-то надеждой. «Вы родственники Беленской Елены?» — спросил он строго, но я видела в его глазах некоторую осторожную оптимистичность.

— Да, это мы, — сказала хриплым голосом Любовь.

— Не буду скрывать, состояние тяжелое, — начал он, и мама Лены вцепилась мне в руку так, что кости хрустнули. — Переломы рёбер, ноги, черепно-мозговая травма… Но возраст и здоровье на её стороне. Есть все шансы на хороший исход.

Каждое его слово отзывалось эхом в моем сознании, а в груди, как искры, заполыхала паника. «На её стороне», «Хороший исход» — а что это за слова были? Они казались слишком отстраненными, чтобы быть правдой, как плохо написанное объявление. Я чувствовала, как внутренние барьеры рушатся, как голодный волк разрывает свежую плоть. Мои собственные мысли блуждали в полумраке, как слепые мухи, в поисках выхода.

Я представляла Лену в реанимации, с трубками, датчиками, бледную, но живую. Любовь рухнула на стул и застонала, прижав шарф к губам, будто пыталась вдохнуть в него жизнь. А я поймала себя на мысли: «А если шансы — это ложь? Если врачи просто не решаются произнести: „Подготовьтесь“?»

Что если сон был не предупреждением, а насмешкой? Показать, как беспомощна моя вера…

Может, если бы я позвонила утром, настояла, чтобы она осталась дома…

— Не вини себя, — вдруг прошептала Любовь Владимировна, не открывая глаз.

Затем она открыла глаза, посмотрела на меня и сказала: — Настя, — мама Лены коснулась моей руки, от чего я вздрогнула, словно ее пальцы были раскалёнными. — Ты бледная, присядь.

Я лишь покачала головой. Если сяду — сколочусь, а если заговорю — разревусь.

— Спасибо, что приехала. Лена… очень ждала тебя. Говорила, у неё сюрприз… — добавила женщина.

Шутка с грузовиком и сюрпризом теперь висела в воздухе ядовитым облаком. Я кивнула, глотая ком. Всё внутри кричало: «Скажи ей! Скажи, что видела. Может, она поймет…». Но губы не шевелились. Любовь и так держалась на ниточке — признание было бы ножницами.