Бесшумные предчувствия

Глава 11. Порог откровения

Если бы кто-то мог сейчас меня увидеть, думаю, он поспешил бы спросить, все ли у меня хорошо, и предложил бы мне свою помощь. В ответ я бы промолчала или отмахнулась, не в силах объяснить, что у меня на душе.

Сев на ближайшую лавочку, я устремила взгляд на дорожный фонарь, освещающий серый асфальт, а мысли всё ещё кружились в бесконечном вихре. Среди всего этого хаоса и бардака одну мысль я понимала совершенно ясно — мне срочно нужно поговорить с самым близким человеком — мамой.

Не долго думая, я набрала смс-ку: «Мамуль, мне очень нужно с тобой поговорить. Я еду к тебе!». Чтобы вызвать как можно меньше волнений, я добавила в конце смайлик сердца и сразу же выдвинулась к ней.

Позже мама ответила, что ждёт меня. Простые слова, но в них звучала такая теплота, почти ощутимая забота. Я долго колебалась, прежде чем написать, чувствуя себя так, словно оказалась перед огромным темным лесом, в глубине которого скрывается правда, ужасающая и неизбежная.

Дверь в квартиру дрожала передо мной, отражая моё состояние. Запах старого дерева, краски от недавно окрашенных стен подъезда и маминых духов — всё это напоминало мне о детстве. Дом казался мне оазисом спокойствия среди бушующего шторма в моей душе.

На мгновение я замерла, когда рука потянулась к звонку, будто боялась, что звук сорвёт невидимую пелену между «до» и «после». Внутри всё сжалось. А что, если она не поймет? Назовет сумасшедшей?

Но воспоминания минувшего дня оказались сильнее страха быть не понятой, и я нажала кнопку.

— Настенька! — голос мамы прозвучал через дверь раньше, чем она открылась. Мама стояла в фартуке, пахнущем корицей, с улыбкой, которая всегда была теплее солнца.

— Заходи, я пирог с вишней достала…

Я стояла на пороге, сжимая в руках сумку, лямки которой врезались мне в ладони. Солнце уже село, но мама не включила свет в прихожей, и пространство освещалось жёлтым отсветом из кухни.

Мама резала пирог, когда я к ней подошла. Я почувствовала, как напряжение, сжимавшее меня весь день, немного ослабло. Её спокойствие было заразительным, словно тёплый плед в холодный вечер.

— Мам, я так рада тебя видеть, — прошептала я, целуя её в щёку.

Её объятие было тёплым и крепким, как будто она чувствовала мой страх, мою хрупкость, мою невыносимую потребность в защите.

Кухня… тогда и сейчас. Когда-то она была уютным убежищем, где мы пили чай после школы, где она вытирала мои слезы в шестнадцать, когда меня впервые бросил парень. Теперь же белая скатерть в синих цветах кажется мне погребальным саваном. Мама молча поставила на стол тарелку с пирогом и тот самый фарфоровый чайник, который она хранила, хоть он и был без ручки.

— Рассказывай, — она села напротив, складывая ладони на коленях. Пальцы её были сцеплены так плотно, что костяшки побелели.

— Мне нужно рассказать о чём-то важном, — тихо произнесла я, выбирая каждое слово с осторожностью.

— Не волнуйся, со мной ты можешь поделиться абсолютно всем, — мама улыбнулась, но улыбка не могла скрыть лёгкой тревоги в её взгляде.

Я начала рассказывать, слова вырывались, словно нитки из старого шва. Лена. Авария. Сон, который повторился до мелочей. Голос мой дрожал, слова путались, и я чувствовала, как горячие слёзы, словно пелена, застилают мои глаза, выдавая глубину моего отчаяния. Руки не слушались, я сжимала и разжимала их в кулак, нервно теребя скатерть. Мама, нахмурившись, слушала меня, её губы сжались в тонкую линию, а затем я добралась до главного:

— Это… не в первый раз. Ещё в детстве… помнишь, я боялась спать одна после того случая с такси?

Мамина рука потянулась к сахарнице, но от накатившего волнения не удержала ложку. Металл звонко упал на плитку, и мы обе вздрогнули.

— Какой… случай с такси? — она делает вид, что поправляет салфетку, но я вижу, как дрожит уголок её губ.

— Ты же знаешь! Мне лет шесть было. Снилось… бабушка и девочка. Они садились в такси, а водитель… — голос срывается. — Я вспомнила об этом после того, как мне приснилась недавно ещё одна авария, которая, как я узнала позже, произошла в реальности.

— Настя, — мама встает так резко, что стул скрипит. Её тень на стене качается, как маятник. — Почему ты молчала?

— Думала, бред! — вырвалось у меня.

— Но после сна с Леной… Я же видела! Видела и ничего не сделала! — выпалила я, ударив кулаком по столу.

Мама обхватила моё лицо ладонями: — Ты не виновата, — прошептала она, прижимая мой лоб к своему. — Это не твоя вина. Это… — она отстранилась, отойдя к окну. Её спина в простой хлопковой кофте вдруг кажется сгорбленной, будто на неё взвалили мешок камней.

В этот момент слезы вдруг накатили, я прерывисто вздохнула, и тут почувствовала, что моя мама тоже о чем-то задумалась. Мы обе замерли, в воздухе повисло напряжение.

— Ты знаешь… — сказала мама, будто собрав в себе всю смелость. — Я тоже когда-то испытывала подобное, — её голос был хриплым, как будто она освобождалась от тяжелого бремени, с которым жила так долго. Я наклонила голову, внимательно слушая её рассказ.

— Давным-давно моя мама, твоя бабушка, рассказала мне о том, что сама пережила. В конце XIX века наша прабабка Екатерина Апрелева обладала даром ясновидения. Она использовала его, чтобы защищать деревню от бед, которых было так много в те времена. Но потом… Потом все изменилось.

Я чуть сжала ладони, чувствуя, как меня охватывает тревога. Мама продолжила, и в её голосе появился трепет.

— Трагедия Екатерины началась тогда, когда она полюбила Николая, молодого революционера, скрывавшегося от властей. Когда во сне она увидела, как жандармы выследят Николая, её охватил не только страх, но и гордыня: она решила, что исправит видение, уговорив его бежать без неё, сохранив свою репутацию святой провидицы. Николай, чувствуя подвох, отказался бежать в одиночку и в последствии погиб.