Бесшумные предчувствия

Глава 14. Против течения

Солнце садилось рано, окрашивая небо в багровые тона, будто предостерегая от чего-то. Я стояла перед зеркалом, поправляя прядь волос в третий раз за минуту.

— Ну почему ты молчишь? — прошипела я своему отражению, сжимая письмо Екатерины.

Ладонь дрожала, будто я держала не кусок бумаги, а живую птицу, готовую вырваться и улететь прочь. Я натянула свитер потолще — октябрьский ветер уже кусался, но тут же скинула его, показалось, что ткань душит, как петля. Выбрала тонкий шарф цвета ржавчины, под цвет листьев, которые ковром лежали под окнами.

Дорога до памятника заняла двадцать минут, но каждая из них растянулась в вечность. В ушах гудело: «Скажи ему. Просто скажи. А если…» — но «если» растворялось в грохоте трамвая, в скрипе тормозов, в криках птиц. «Что, если он сбежит, узнав правду?» — мысль ударила острой иглой. Я представляла, как Герман, услышав, отшатнётся. Как его глаза, обычно тёплые, станут острыми и колючими. Как он уйдёт, не оборачиваясь, а я останусь с проклятием, ветром и одиночеством. Но… он заслуживает правды. Даже если правда может показаться сущим безумием.

Вечерний воздух набережной цеплялся за кожу сыростью, смешанной с запахом речной воды. Я стояла у памятника, поправляя шарф, который ветер норовил сорвать. Сегодня лев казался больше похожим на стражника, охраняющего тайну, которую я принесла в груди, как нож. Я переводила глаза на часы — 19:55. До встречи оставалось 5 минут, но каждая секунда тянулась как смола.

— Привет! — послышался голос Германа позади, и я обернулась, будто пойманная на краже.

Герман подошёл, слегка запыхавшись, в руке — бумажный стаканчик с капучино. Его лицо озарилось улыбкой, такой же мягкой, как свет от фонаря за его спиной.

— Привет, — выдавила я.

— Настенька. — он сделал шаг вперед, но остановился, словно почувствовав барьер. — Ты в порядке?

Нет. Совсем нет.

— Да, просто замерзла немного, — соврала я и наигранно улыбнулась. — Пройдемся?

Мы двинулись вдоль аллеи, где листья хрустели под ногами, словно шептали предостережения. Герман рассказывал об учёбе, о новой подработке, голос его тёк плавно, но я ловила лишь обрывки. Я кивала, вставляя односложные реплики, а в голове пульсировало: «Сейчас. Скажи сейчас». Но язык прилип к нёбу, слова застряли где-то в груди, колючие, как осколки.

— Насть… — он остановился и взял меня за локоть. — Ты здесь? Что случилось? Ты сегодня какая-то отрешённая, — в его взгляде не было упрёка, скорее забота, от которой стало ещё тяжелее.

— Мне нужно тебе кое-что рассказать, — прошептала я, глядя на скамейку под старым дубом. Его ветви, как пальцы судьбы, тянулись к земле, готовые схватить, удержать.

— Это как-то связано с тем, почему ты последние дни так молчалива? — спросил он, внимательно глядя на меня.

Я кивнула, сглотнув ком в горле. Лена. Мама. Проклятие. Картинки мелькали, как кадры из немого кино.

Мы сели, и я, занервничав, сжала края шарфа, начала:

— Я тебе не рассказывала, но на днях мне приснился сон с моей подругой Леной, — начала я, не глядя на него.

История вырывалась обрывками, как письма из той шкатулки. Я рассказала ему о сне, о том, как это случилось наяву, о поездке в больницу. Рассказала, как поехала к маме и столкнулась с главной тайной своей семьи.

Он нахмурился:

— Ты увидела это во сне?

— Да, и это не первый раз. — голос предательски задрожал. — Моя семья… Мы прокляты.

«Прокляты» — слово упало между нами, как камень в тихий пруд. Герман не отстранился, но я заметила, как его рука слегка дёрнулась.

— Прокляты? — переспросил он тихо. — Как… В смысле?

И я рассказала о Екатерине, Николае, о письме, что хранят в себе наше бремя. О матери, которая десятилетиями не позволяла себе любить, боясь повторить путь моей бабушки. О словах проклятия, что висели надо мной, как туман над рекой: «Спасать, но не верить в спасение».

— Мама говорит, что единственный выход — не привязываться. Отказаться от… — я замолчала, а затем подняла взгляд на него. — От тебя.

Городской шум на мгновение стих, будто мир затаил дыхание. Герман смотрел куда-то вдаль, точно ища какого-то знака от вселенной.

— И ты веришь в это? — спросил он наконец. — В проклятие?

— Не знаю, — выдохнула я. — Но сны сбываются. Люди гибнут. Лена… она могла умереть. А я… — слёзы подступили внезапно, жгучие и неудержимые. — Я не хочу, чтобы из-за меня…

— Насть, — он повернулся ко мне, взяв обе мои руки в свои. Взгляд его был серьёзен, почти жесткий. — Ты думаешь, я испугаюсь? Что скажу «спасибо за честность» и исчезну?

Я кивнула, не в силах говорить.

— Тогда слушай внимательно, — он придвинулся ближе, и от его дыхания на щеке зашевелились волосы. — Я не знаю, что такое проклятия, но знаю, что ты — не твоя прабабушка. И даже если этот дар… эта боль — с тобой, ты не обязана справляться с этим в одиночку.

Сердце забилось чаще, я ждала всего: отторжения, страха, обвинений в сумасшествии, но не этого. Не этой тихой уверенности в его словах.

— Ты… веришь мне? — прошептала я, чувствуя, как слеза медленно катится по моей щеке.

— Я верю в тебя, — поправил он. — Хочу, чтобы ты знала, что я с тобой. Если это проклятие — река, то мы пойдём против течения. Если сны — ловушки, будем спать с открытыми глазами. Но не проси меня уйти.

Что-то внутри перевернулось, будто ключ, годами ржавевший в замке, наконец-то повернули. Я вскинула голову, и наши взгляды столкнулись. В его глазах не было жалости, только решимость, яркая, как пламя.

И тогда я поцеловала его. Спонтанно, отчаянно, будто пытаясь передать всё, что не могла выразить словами. Герман замер на мгновение, но затем ответил — стремительно, как падение в пропасть, но губы его были тёплыми, живыми, без намека на сомнение.