Бесшумные предчувствия

Глава 16. Чай с пятью ложками боли

Ладони были холодными и влажными, я теребила край своего свитера. Как сказать? Как найти слова, которые не разобьют его в дребезги? Но разве такое возможно? Любой мой шаг сейчас — это нож, и я держу его острием к нему, к себе, к тому хрупкому миру, что мы успели построить за эти месяцы.

Сердце колотилось так, словно хотело вырваться и убежать прочь, подальше от этой встречи. Боль была неизбежна, я это понимала. Как понимала и то, что неделя страхов и тревожных снов, окончательно сломила меня. Мама и бабушка были правы. Смирение и бегство — это единственная защита для тех, кого любишь.

Он появился из-за угла, как всегда стремительно, с широкой улыбкой, разгоняющей тени. Он не шел, он почти плыл навстречу, излучая такую непринужденную жизнерадостность.

— Насть, привет!

Его голос, такой знакомый, такой не к месту радостный, врезался в мою тишину. В руках у него были два бумажных стаканчика с парой моти. Его глаза светились, отражая последние лучи солнца.

— Извини, что задержался, — он был уже рядом, его дыхание, слегка учащенное от быстрой ходьбы. — Преподаватель последние минуты лекции затянул как удав кролика. Держи, твой любимый, с клубникой! — он протянул стаканчик, и я машинально взяла его. Тепло обожгло пальцы. — Ох, ты не представляешь, как я рад тебя видеть! Весь день думал, как расскажу!

Он взял меня под руку и повел вдоль аллеи, мимо безмолвных скамеек. Его теплое прикосновение было одновременно пыткой и бальзамом.

— Бабуля! — воскликнул он, и в его голосе звенело облегчение и нежность. — Она просто огонь! Уже домой выписались, представляешь? Сидит, как королева, требует чай с пятью ложками варенья и рассказывает байки. Она вчера, пока я с ней сидел, выдала историю про деда! — он засмеялся, в его смехе слышалась легкость и беззаботность, которая всегда заставляла что-то таять внутри меня. Теперь он лишь усиливал ледяную глыбу в моей груди.

— Представь, — продолжал Герман, жестикулируя стаканчиком, — они только поженились, молодая любовь, романтика. И решили поехать на море в Сочи. А мой дед, он же был тот еще выдумщик, романтик, как я! — он подмигнул мне, и я почувствовала, как что-то острое вонзилось мне под ребра. — Ну и решил он сделать сюрприз: нанял лодку с местным рыбаком, чтобы на рассвете прямо на воде признаться бабуле в вечной любви и преподнести кольцо с сапфиром — фамильную реликвию! Идиллия, да?

Он сделал паузу для эффекта. Я кивнула, мои губы были скованны ложной улыбкой, а взгляд скользнул мимо него по темнеющим кронам деревьев.

— И вот, рассвет, море штилевое, красота! Дед достает шкатулку, открывает… а там пусто! Кольца нет! Паника! Рыбак, глядя на это безобразие, хлопает себя по лбу: «Ой, мужик, да я ж вчера вечером, пока ты платил за лодку, видел, как из шкатулки блеснуло! Думал, рыбка играет, да и махнул удочкой — щёлк!». Оказалось, он этим сапфиром… червяка на крючок надел! И поймал на него приличного окуня! — Герман заливисто рассмеялся, тряхнув головой. — Представляешь лицо деда? А бабуля говорит, сначала ревела, а потом как начала хохотать! Говорит: «Зато окуня мы потом вместе пожарили, а кольцо… кольцо мы потом у ювелира заново сделали, но история вышла веселой и памятной». Вот такие у нас романтики в роду! — он снова засмеялся, его плечо толкнуло моё, и я почувствовала, как по моей спине пробежали мурашки — не от смеха, а от леденящего ужаса перед тем, что мне предстоит сделать.

Его рассказ о семейной истории, о преодолении мелкой неудачи с юмором и любовью, звучал как жестокий укор моему собственному решению, основанному на страхе и вере в неотвратимость рока. Их истории — смешные. А наши… наши могут стать трагическими.

— Кстати, — Герман перевел дух, отхлёбывая чай, — бабушка сегодня утром напекла мне блинов — ты бы видела, какие румяные, просто шедевр. И сказала, что, если я тебя не привезу на чай за этими самыми блинами, лишит меня наследства. А наследство, между прочим, ее коллекция фарфоровых слоников! — рассмеялся он.

— А ещё, — продолжал парень, не замечая моего молчания, — на следующей неделе надо будет Сашке помочь, он в том антикварном магазине «Ретро» на Садовой, помнишь? Я тебе показывал. Так вот, ему на следующей неделе приходит крупная партия старинного фарфора, что-то там про аукцион в Берлине. Груз тяжеленный, хрупкий, а у него работник сломал руку. Вот я и пообещал в четверг после пар подъехать, помочь разгрузить и расставить. Час-полтора работы, не больше. — Герман махнул рукой, как будто речь шла о пустяке. Антикварный магазин «Ретро». Четверг. Детали, как крючки, зацепились в моем сознании, отложившись в каком-то холодном, отстраненном уголке, не смешиваясь с бурлящей сейчас болью. Бесполезная информация для человека, который уходит. Но я механически кивнула: — Звучит… интересно, — голос мой прозвучал плоским, чужим.

Каждое упоминание будущего — «на выходных», «в четверг», «бабушка приглашает» — обжигало, как раскаленное железо. Прошлая неделя — череда мелких, но навязчивых неудач, совпавших с моими тревожными предчувствиями, окончательно сломила меня.

Мы углубились в парк. Тени становились длиннее, гуще. Фонари ещё не зажглись, и сумрак сгущался между деревьями. Прохожих почти не было — лишь пара влюбленных вдалеке да пожилой мужчина с собакой. Тишина нависла, тяжелая, зловещая, резонируя с тишиной внутри меня. Его оживленный монолог и тепло от плеча, прикасающегося к моему — всё это стало невыносимым. Я больше не могла.

— Герман, — мой голос прозвучал резко, неожиданно громко в наступившей тишине. Я остановилась, вынуждая его остановиться тоже. Он замолчал на полуслове, повернув ко мне удивлённое лицо. Его брови поползли вверх, улыбка замерла, сменившись настороженностью.

— Насть, что-то не так?

Его рука инстинктивно потянулась ко мне, но я сделала шаг назад, разрывая последнюю ниточку физического контакта. Холод, который я так долго репетировала, начал растекаться по венам, замораживая всё внутри. Это был не просто холод — это был панцирь, последняя защита перед падением в бездну.