Бесшумные предчувствия

Глава 17. Щит из двух половин

Дни после парка слились в серую, безвкусную массу. Пятница, суббота, воскресенье… Календарь потерял смысл. Время текло вязко, как испорченный мёд, каждую секунду отягощённое воспоминанием о его лице — растерянном, преданном, разбитом. Моя комната стала камерой. Я не выключала свет, боясь темноты, но и яркий свет резал глаза, напоминая о том фонаре, под которым я его оставила.

Флешбеки накатывали волнами, не спрашивая разрешения. Вот он протягивает стаканчик с моти, глаза — два тёплых солнца: «Держи, твой любимый, с клубникой!». Вот его смех над историей про деда и кольцо-наживку — лёгкий, заразительный. Его слова, впивающиеся в самое нутро: «Я с тобой бок о бок!». И мой ответ, холодный и безжалостный, как удар ножом: «Нам нужно расстаться».

Я цеплялась за слова мамы и бабушки, как утопающий за соломинку: «Смирение и бегство — единственная защита для тех, кого любишь». Но разве то, что я сделала, было защитой? Это было предательство. Предательство его доверия, его любви, нашего «мы». Я выжгла пустыню там, где цвёл сад. И ветер в этой пустыне выл только одним именем: Герман.

Почти неделя, от понедельника до среды — один сплошной мучительный эпизод. Я механически ела, пила, пыталась читать, но буквы плясали перед глазами, складываясь в его имя. Сон не приходил, его место заняла изматывающая дрёма, полная кошмаров, где я видела его падающим, исчезающим, а мои руки были связаны невидимыми нитями страха. Проклятие Николая висело над каждым моим вздохом. Я уже принесла его в жертву, отдала даром, без боя.

Вечером, около шести, я стояла у окна, глядя, как сумерки затягивают город в серо-синюю паутину. Где он сейчас? В магазине? Уже дома? Жив ли? Мысль о том, что он может пострадать из-за моего ухода, из-за того, что я сломала наш «щит» любви, была невыносима. Я чувствовала себя убийцей, который ждёт известия о свершившемся преступлении.

Истома бессонных ночей и душевного опустошения наконец свалила меня на кровать раньше обычного. Физическое истощение победило нервное напряжение. Темнота сомкнулась над глазами почти мгновенно, но покоя не принесла. Последней мыслью перед тем, как сознание растворилось, было: Пусть это хоть ненадолго остановится…

Густая, плотная как дёготь тьма обволакивала меня, давя на грудь и затрудняя дыхание. Я застыла в неведомом месте, под ногами хрустело что-то рассыпчатое — битый кирпич или стекло. Спертый воздух пропитали запахи вековой пыли, плесени и чего-то сладковато-тошнотворного, отдающего химией. Угарный газ, — мелькнула леденящая мысль.

Сделав неуверенный шаг, я споткнулась о что-то мягкое. Ощупывая шершавую, сырую кладку стены, я услышала в непроглядной черноте впереди ритмичное тик-так. Внезапно луч фонарика (откуда он взялся?) выхватил из мрака хаос: груды старых рам, опрокинутый комод, горы пыльных книг. И в центре этого хаоса лежал он. Герман. Неподвижный, лежащий на боку лицом к холодному бетонному полу.

— Герман! — мой крик застрял в тяжёлом воздухе. Я бросилась к нему, рухнув на колени. Трясу его за плечо — холодный, слишком холодный. Его лицо казалось бледным восковым слепком, губы отливали синевой, дыхания не было слышно. Нет! Нет! Нет!

В отчаянии я подняла взгляд, ища помощи. На стене чуть выше него висели старинные часы с маятником. Их циферблат был покрыт трещинами, а стрелки замерли на 18:50. Но тиканье шло именно от них! Тик-так. Этот звук сливался с бешеным стуком моего сердца, превращаясь в навязчивый отсчёт его уходящей жизни, в эхо моего проклятия, исполняющегося с жестокой точностью. Я не спасла его. Это я привела его сюда своим страхом, своим бегством. Где-то в этой тьме торжествовал Николай.

— Нет! — завыла я в беззвучном кошмаре, прижимая его холодную руку к щеке. — Вернись! Прости! Я не хотела!

Но он был глух к моим мольбам. Часы неумолимо отсчитывали секунды, воздух сгущался, а тьма медленно, неотвратимо смыкалась над нами.

Я вскочила с кровати с криком, застрявшим в пересохшем горле. Сердце бешено колотилось, а тело покрылось липким холодным потом. Темнота комнаты была уже не безопасной, а зловещей, наполненной эхом этого тиканья и запахом мнимого угара. Сон был настолько реальным, что несколько секунд я не могла понять, где я. Лицо его, бледное, безжизненное… Рука холодная…

— Герман! — прошептала я, хватая телефон. Было 3:34. Позвонить? Но что сказать? «Мне приснилось, что ты умер?». Он меня наверняка возненавидел. Или… а вдруг это не просто сон? Вдруг, знак? Проклятье не дремлет.

Я выпила стакан воды, пытаясь унять дрожь. Ночь тянулась бесконечно. Каждый шорох за окном, каждый скрип дома казался зловещим предвестием. Я боялась снова уснуть, боялась увидеть тот подвал и его бездыханное тело. Боялась, что это не сон, а весть.

День принес не облегчение, а смутную, гнетущую тревогу, наслаивающуюся на привычную боль расставания. Надо было куда-то идти, что-то делать. Сидеть в четырех стенах с этой тревогой было невыносимо. Решение пришло само: Лена. Я давно не навещала её, пожалуй, со дня аварии. Мне нужно было увидеть её, услышать её голос. И… может быть, рассказать ей о сне?

По дороге в больницу город казался чужим и недружелюбным. Серое небо низко висело над крышами. Я шла быстро, почти бежала, пытаясь уйти от тени сна, но он цеплялся за пятки. И тут я увидела знаки. В обычных обстоятельствах я бы не обратила на это внимания, но теперь они обрели жуткую актуальность.

На остановке, где я ждала автобус, был огромный рекламный щит. На нём — дизайнерский детектор дыма, а рядом крупными, кричащими буквами: «УГАРНЫЙ ГАЗ: НЕВИДИМЫЙ УБИЙЦА! Не жди беды! Защити себя и близких!». Холодный пот выступил на спине. Невидимый убийца. Как в подвале из сна. Я отвернулась, но слова уже въелись в моё сознание.

Автобус повёз меня по извилистым улочкам старого города. Я смотрела в окно, не видя домов. Перед глазами стоял Герман на холодном полу. И вдруг — он. Магазин «Ретро». Мы проезжали мимо него, и я вжалась в стекло. Запыленная витрина, старый граммофон, фарфоровая кукла с треснувшей щекой… И там, в глубине, почти у самого стекла, висели часы. Большие, с маятником. А циферблат… треснутый, прямо как во сне.