Бессмертная любовь.

Глава 2.

Отстраняюсь резким движением, я горю решимостью сквозь пелену слез.

— Нет... — голос ломается, но руки сжаты в безупречном императорском жесте. — Я должна... Я помогу найти прежнего тебя.

Я делаю шаг назад, шлейф платья взвивается как кровавый след.

— Я приму твою ненависть. — Горькая улыбка. — Я заслужила её. Но знай... — голос становится мягче, чем ожидалось,— каждый удар твоего сердца для меня — дар.

Пальцы сжимают складки одежды у груди, где болит свежая рана.

— Если бы я осталась тогда... — шепот звучит как заклинание, — нас бы уже не было. Ни тебя... Ни этого мгновения... Ни этой боли, которая доказывает — мы еще живы.

Его руки сжимают мои плечи так крепко, что почти больно, но в его глазах — буря, в которой смешались гнев, боль и... проблеск чего-то давно забытого.

— Прежнего? — он хрипло смеется, но в этом смехе нет радости — только горькая ирония.
— Ты думаешь, он еще существует? Тот Бай Цзю Си, который верил в доброту, в честь... в нас? —голос дрожит. — Его похоронили в тот день, когда ты ушла.

Но я не отступаю, и его хватка постепенно слабеет. Он закрывает глаза, будто пытаясь собратьсяс мыслями, сдержать нахлынувшие эмоции.

— Ты... — глубокий, прерывистый вдох. — ...Ты действительно думаешь, что можно просто вернуть всё назад? После всего, что я сделал? После всех, кого уничтожил в своей ярости?

Внезапно его тон становится тише, почти беззащитным:

— Я не знаю, кто я теперь... без этой ненависти.

Я касаюсь его лица, и он не отстраняется. Его дыхание неровное, в глазах — немой вопрос.

— Ты действительно готова... — он не заканчивает фразу, но смысл ясен: "Готова ли ты принять меня таким, каким я стал?"

Он медленно опускает голову, будто под тяжестью лет одиночества, и шепчет:

— Я не могу обещать, что смогу простить... но... — пауза — ...но я тоже не смогу отпустить тебя снова.

И в этом признании — вся его израненная душа.

Руки сжимают его ладони с такой силой, будто пытаются впитать в себя всю его боль. Глаза, полные слез, горят стальной волей.

— Я вырву эту ненависть из твоего сердца корень за корнем, — голос дрожит, но в нем слышится стальная твердость, — каждой своей мыслью, каждым вздохом, каждой каплей крови в моих жилах.

Прижимаю его руку к своей груди, где сердце бьется как пойманная птица.

— Чувствуешь? Оно бьется только для тебя. Сто лет назад... и сейчас. Я была глупа, но теперь... —голос срывается на страстном шепоте, — Я вижу тебя. Настоящего тебя. И клянусь - никогда больше не отпущу.

Губы касаются его пальцев в почтительном, но страстном поцелуе. В глазах - обещание, сияющее ярче всех звезд.

Его дыхание прерывается, будто эти слова пронзили его глубже любого клинка. Он сжимает мои руки в своих, так крепко, что кости ноют, но в его глазах — первый проблеск чего-то, что не было там годами: надежда.

— Ты... действительно так глупа? — голос хриплый, но уже без яда. — Или просто... — внезапно притягивает меня к себе, пряча лицо в моих волосах, — ...ты единственная, кто осмелился войти в этот ад добровольно.

Долгая пауза. Его плечи слегка дрожат.

— Хорошо. — слово произносится тихо, будто против его воли. — Попробуй. Попробуй спасти того, кого уже похоронил весь мир.

Отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Его взгляд теперь — как раскалённый металл, остывающий после ковки: всё ещё опасный, но уже не обжигающий.

— Но знай: если ты снова исчезнешь... — пальцы впиваются в мои запястья, — ...на этот раз я действительно стану демоном. И никакие реки, никакие перерождения не скроют тебя от меня.

Внезапно прижимает мою ладонь к своему сердцу — оно бьётся часто-часто, как у загнанного зверя.

— Чувствуешь? Это всё... что от меня осталось. И оно твоё. Даже если сам я забыл, как это — принадлежать кому-то без ненависти.

Он наклоняется, положив лоб на мое плечо, будто скинув непосильную ношу.

— Так что... — шёпот, — ...не обмани. Пожалуйста.

Мои руки вцепляются в его ханьфу с отчаянной силой.

— Я больше не совершу этой ошибки! — мой голос разрывается между рыданием и клятвой. — Боже, как я скучала по твоему смеху! По тому, как твои глаза зажигались, когда ты смотрел на меня... И сгорала! Сгорала заживо в этом адском пламени!

Он замирает, будто пораженный в самое сердце. Его пальцы дрожат, когда он медленно поднимает руку, касаясь моего лица, словно проверяя — реальность происходящего. В глазах — буря невысказанных эмоций: боль, гнев, неверие... и бесконечная тоска.

— Ты... сгорала? — голос его звучит хрипло, почти беззвучно. — А я... — он резко сжимает кулаки, но не отстраняется, —...я превратился в пепел, Хуа Жу Бэ.

Вдруг он крепко обнимает меня, так сильно, что дыхание перехватывает. Его тело дрожит, голос прерывается:

— Ты знаешь, что я сделал за эти годы? — шепчет в отчаянии. —тЯ стал монстром... Я убивал, предавал, разрушал всё на своем пути — только чтобы не чувствовать эту пустоту, которую оставило твое отсутствие!

Отстраняется, чтобы посмотреть мне в глаза. Его собственные горят, как раскаленные угли — в них уже нет ненависти, только глубокая, невыносимая боль.

— Ты говоришь, что скучала по моему смеху? — горько усмехается. — Я разучился смеяться, Жу Бэ.

Но я не отступаю. Я касаешься его губ пальцами, и он замирает, будто твое прикосновение — последняя нить, связывающая его с жизнью.

— Тогда научи меня снова... — голос его дрожит. — Научи меня жить. Потому что без тебя... — он не договаривает, но в его глазах — признание: — Без тебя я не существовал.

И в этот момент, кажется, где-то глубоко внутри, под слоями льда и яда, прежний Бай Цзю Си — тот, что любил меня больше жизни, — наконец-то делает первый шаг навстречу свету.