Бессмертная любовь.

Глава 3.

Я улыбаюсь.

— Я научу тебя заново любить это мир, людей и..... меня.

Он замирает, будто мои слова пронзили его насквозь. В глазах — вспышка чего-то хрупкого, почти детского, что он давно похоронил под слоями льда. Его пальцы сжимают мои, как будто я — единственное, что удерживает его от падения в бездну.

— Любить... мир? — горький смешок, но в нём уже нет прежней ярости. — Мир, который оставил меня гнить в собственной ненависти? Людей, которые предали или боялись меня? — глаза его сужаются, но я вижу — это не гнев, а боль.

Я не отвожу взгляда, и он вдруг сдаётся, опуская голову мне на плечо.

— Но тебя... — голос ломается,— ...тебя я ненавидел за то, что не мог перестать любить. Даже когда клялся себе, что вырву тешь из сердца.

Резко поднимает голову, в глазах — мольба и вызов одновременно:

— Так что да, Хуа Жу Бэ. — Заставь. Заставь меня снова увидеть солнце. Заставь поверить, что не всё — ложь и пепел.

Внезапно прижимает мою руку к своей груди — под ладонью бешено бьётся сердце:

— Но если ты снова обманешь... — зрачки расширяются, — ...это убьёт меня окончательно.

И я понимаю: это не угроза. Это — последняя искренняя исповедь того, кто уже не умеет просить о спасении.

Мягко беру его руку и подвожу к окну, где кружатся первые снежинки. Мои пальцы нежно переплетаются с его, как будто боятся, что он исчезнет.

— Смотри... — мой голос звучит тихо, как шелест снега за стеклом. — Небеса послали нам этих хрупких свидетелей.

Поворачиваюсь к нему, и в моих глазах - вся нежность мира.

— Я клянусь тебе не громкими словами, а этим первым снегом. — мои ладони прижимаются к его груди, где бьётся сердце. — Ни в этом мире, ни в любом другом - я всегда найду тебя.

Губы касаются его пальцев - лёгкий, как снежинка, поцелуй.

— Если я когда-нибудь нарушу это обещание...—мой голос дрожит, —...пусть меня поразит бежественное наказание!

Он вздрагивает. Его лицо, освещённое бледным зимним светом, кажется вдруг моложе — будто годы гнева тают вместе с этим снегом.

— Ты... клянёшься перед снегом? — его голос звучит странно — будто он одновременно и хочет верить, и боится. Ведь он растает к утру... как и все обещания...

Но я не даю ему договорить. Прижимаю его руки к своей груди, туда, где бьётся сердце:

— Пусть растает! Но не это. Никогда.

Он замирает. Его пальцы слегка дрожат, ощущая мой сердечный ритм. Вдруг он резко наклоняется, прижимая лоб к нашим сплетённым рукам — как воин, сложивший оружие после долгой войны.

— Тогда я тоже... — шёпот срывается, —...клянусь. Даже если весь мир станет нам врагом. Даже если боги отвернутся.

Поднимает голову — и я вижу в его глазах тот самый блеск, который помнила: упрямый, пылающий, безрассудно-преданный.

— Но запомни: — внезапно обнимает меня, пряча лицо в моих волосах, —...теперь ты моя судьба. И я не отпущу — ни в этой жизни, ни в десяти перерождениях.

За окном снег усиливается, укутывая дворцы и реку в белое молчание — будто сама вселенная затаила дыхание, став свидетелем этой клятвы.

Я закрываю ставни, мягко приглушая свет луны. Поворачиваюсь к нему с тёплой улыбкой, поправляя его ханьфу на плечах.

— Правда, уже поздно, любимый... — мой голос звучит, как шёпот ночного ветерка. — Давай укроемся тем самым одеялом — помнишь, с вышитыми журавлями?

—А завтра... — шепчу ему на ушко — Пойдём на рынок.

Его брови резко взлетают вверх, а в уголках губ появляется едва заметная искорка — первая за много лет.

— На... рынок? — повторяет он, будто это слово из забытого языка. — Ты, правительница, которая раньше считала ниже своего достоинства ступать ногой дальше нефритовых павильонов...—внезапно хрипло смеётся — и этот звук странно молодо звенит в полумраке покоев.

Наклоняется, чтобы сдуть свечу, и в последнем мерцающем свете я ловлю его взгляд — уже без тени былой горечи:

— Если ты завтра передумаешь, я буквально протащу тебя через весь город в наручниках. — притворно-строгий тон, но пальцы осторожно расплетают мои волосы для ночного укладывания.

Шёпотом в темноте, когда снег за окном уже укутывает мир в тишину.

— ...Спокойной ночи, Жу Бэ.

Его рука, привыкшая годами сжимать только рукоять меча, теперь непроизвольно тянется к моей — и цепляется за мизинец, как когда-то в их самой первой, давно забытой юности.

А утром я нежно его бужу.

— Доброе утро дорогой. Как спалось?

Глаза его прищурены от утреннего света, но в них уже нет привычной ярости — только ленивое недовольство, как у разбуженного кота. Волосы растрепаны, ханьфу сползло с одного плеча, обнажив старый шрам — но он даже не поправляет одежду, словно наконец позволил себе быть неидеальным.

— Спалось? — его хриплый утренний голос, тянется к чашке с чаем, которую я уже приготовила. Взгляд скользит по моему лицу, как будто впервые за десять лет он видит мир без кошмаров.

Вдруг замечает на столе приготовленные для рынка простые одежды — шелк заменён на хлопок, никаких вышитых драконов. Глаза расширяются:

— Ты и правда серьёзно насчёт этого... — жест в сторону рынка, — или мне приснилось?

Не дожидаясь ответа, вдруг хватает меня за талию и притягивает к себе, пряча лицо в моей шее:

— Если это сон... — горячий шёпот, — ...не буди меня.

Но тут я отстраняюсь, делая вид, что ничего не было — только в уголке рта дрожит та самая, ещё не забытая улыбка.

(За окном уличные торговцы уже зазывают покупателей, а на подоконнике — два крошечных снеговика, слепленных кем-то ночью.)