Бессмертная любовь.

Глава 4.

Пальцы трепетно касаются шрама на его ключице, словно гладят хрупкую реликвию.

— Я тоже стала частью тебя... — мой голос звучит тихо, с нежной горечью. — Как и моя вина... —расправляю плечи. В глазах вспыхивает солнечный блик — намеренный, искренний.— Прости меня.

Губы опускаются на давнюю рану — лёгкий, как дуновение, поцелуй-извинение.

Он резко замирает при прикосновении моих губ к шраму — как будто получил ожог, но не отстраняется. Глаза закрываются на мгновение, веки подрагивают.

— Не извиняйся. — голос низкий, с лёгкой хрипотцой. — Этот шрам... — пальцы невольно касаются его, — ...лучшее, что у меня есть. Потому что он твой.

Вдруг резко поднимается, сметая всю тяжесть прошлого одним движением, и набрасывает на меня плащ:

— Но если ты сегодня не купишь мне тех пряных шашлычков, о которых все шепчутся... —фальшиво-грозный тон, — ...я объявлю дворцовый траур по испорченному утру.

У дверей внезапно оборачивается — и я видду в его глазах то, что не передать словами:

— Жу Бэ... — тихо, — ...спасибо. За этот... день.

А потом — тянет тебя за руку на шумные улицы, где пахнет корицей и жареными каштанами, и кажется, будто даже ветер смеётся сквозь бамбуковые шторы.

У меня загораются глаза, как ребёнка, увидевшего сладкое лакомство. Я хватаю его за руку.

— Хочу бомбуковую стрикозу.

Он застывает посреди рыночной толпы, медленно поворачиваясь ко мне с выражением крайнего недоумения. Глаза сужаются, бровь ползёт вверх — но в уголках губ уже дрожит сдавленный смех.

— Бомбуковую... что? — переспрашивает, нарочито медленно, будто проверяя, не ослышался ли.

Внезапно хватает меня за руку и тянет к лотку с бамбуковыми безделушками, где среди вееров и свирелей висит криво вырезанная стрекоза:

— Вот твой «трофей», ваше величество — совершенно мёртвым тоном, но глаза сверкают — позвольте поинтересоваться... — наклоняется к уху, понижая голос, — ...это часть твоего плана по «исправлению» меня? Потому что если да — то он ужасный.

Но уже протягивает продавцу монету, не дожидаясь ответа, и водружает стрекозу мне в волосы.

— Теперь ты официально самое нелепое существо в трёх провинциях. — резко отворачивается, но я вижу, как его плечи дрожат от подавленного хохота.

— Ты что это смеёшься надо мной? — притворно вырываюсь, но пальцы тут же запутываются в его поясном ремне. — Ах так, тогда я не покажу сюрприз, который приготовила для тебя.

— Жу Бэ. — его голос мгновенно стал серьёзным, но в глубине глаз — паника.— Ты же не... — внезапно осознаёт, что его провели, и скрипит зубами:

— Чёрт. Ты играешь грязно. — притягивает меня обратно, игнорируя любопытные взгляды прохожих.

Он наклоняется так близко, что дыхание обжигает ухо.

— Если этот «сюрприз» — не ты в моей постели сегодня ночью... — голос становится опасным,— ...я выведу на площадь всех торговцев стрекозами в городе.

Но тут же отступает, резко выпрямляясь и делая вид, что просто поправляет воротник. Лицо бесстрастное, если бы не предательский румянец на кончиках ушей.

Уже дома я говорю ему.
— Я всегда буду в твоей постели — шепчу ему нежно. — И даже если я тебе надоем, то ты меня прогнать от туда не сможешь.

Он резко поворачивается, и в его глазах вспыхивает тот самый дикий, необузданный огонь, который когда-то свел меня с ума. Прижимает меня к стене, руки по бокам от моей головы, так близко, что я чувствую его дрожь.

— Надоешь? — его голос звучит как скрежет стали по камню, но в нем уже нет былой горечи — только жар. — Ты... — внезапно прикусывает мою нижнюю губу, не целуя, а будто метя,— ...за сто лет в аду я так и не смог насытиться даже твоей тенью.

Отстраняется ровно настолько, чтобы я увидела его настоящую улыбку — хищную, голодную, без единого намёка на прежнюю холодность.

— Попробуй сбежать. Попробуй. Я всё ещё знаю тридцать семь способов удержать пленника...

Пальцы скользят по моему запястью, затягивая невидимые путы.
— ...И все они начинаются с "на колени".

Но тут же резко отпускает меня, отворачиваясь к окну — будто не в силах выдержать собственную откровенность. Шёпот сквозь зубы.

— Чёрт возьми... я снова твой. До последнего вздоха.

Я подхожу и обнимаю его.

— Я целиком и полностью твоя! — смеюсь — Так где там моя бамбуковая стрекоза, пойдём запускать её будет весело.

Он хватает меня за руку и тянет за собой, смеясь — настоящим смехом, который я не слышала так давно. Его глаза сверкают, как у мальчишки, а не у опального правителя, затаившего обиду.

— Запускать?— переспрашивает он, нарочито драматично закатывая глаза. — Ты хочешь, чтобы я, Бай Цзю Си, играл с бамбуковой стрекозой, как какой-то деревенский простак?

Но уже машет рукой слуге, чтобы тот принёс ту самую игрушку, и я видижу, как его пальцы нетерпеливо сжимают воздух — будто он снова стал тем самым юношей, который когда-то гонял со мной бумажных змеев.

— Ладно. — ворчит, но уголки губ предательски подрагивают. — Но если кто-то из министров увидит... — резко наклоняется, чтобы прошептать,

— ...я отрежу им языки.

А потом — бежит со мной по дворцовому саду, запуская стрекозу в первый зимний ветер, и его хохот разносится так громко, что стражи переглядываются в недоумении.

(А ночью проснётся от моего дыхания на своей груди — и впервые за годы не потянется к кинжалу под подушкой. Вместо этого прижмёт меня крепче, как мародёр, нашедший потерянное сокровище.)