Бессмертная любовь.

Глава 6.

Я прижимаю ладонь к его щеке, где когда-то были только ледяные складки гнева, а теперь застыла улыбка. За спиной — весёлый визг малыша, скачущего на спине у смиренно присевшего министра обороны.

— Посмотри на себя, — шепчу, поправляя воротник — Император, что топил горе в крови... исчез. Остался только мой Бай Цзю Си.

В моих глазах отражается:
— Он, запускабщий со мной бамбуковую стрикозу
— Придворные, которые осмеливаются теперь подшучивать над ним
— Даже боевые ястребы, мирно дремлющие на солнечном подоконнике

Нежно беру его руку, прикладывая к груди, где бьётся сердце под нефритовой подвеской — нашей общей реликвией.

— Я научила тебя любить. — голос дрожит, —...и показала, что твое сердце всегда могло это делать. И вообще ты у нас самый лучший!

Он застывает, словно поражённый в самое сердце. Его руки, привыкшие сжимать оружие и яды, теперь дрожат над колыбелью, не смея коснуться хрупкого мирка, который мы создали.

— Лучший...? — голос звучит хрипло, как будто его душат. — Я... — внезапно падает на колени перед тобой, хватаясь за мои руки, — ...я до сих пор не понимаю, как ты...

Сынок во сне переворачивается, и Бай Цзю Си мгновенно замирает, будто боясь спугнуть это чудо. Когда он поднимает на тебя глаза, в них — целая вселенная из страха, благодарности и чего-то ещё, что не имеет названия.

— Ты не научила меня любить. — шёпот обжигает. — Ты вернула меня к жизни.

Его губы прикасаются к моим пальцам — не как правитель к супруге, а как грешник к святыне.

— И если наш мальчик... — взгляд на спящего Ланя, — ...когда-нибудь узнает, каким я был...

Я закрываю ему рот ладонью, и он цепенеет, понимая. В тишине комнаты только слышно, как за окном падает снег.

— Пусть весь мир судит тебя по старым свиткам. Но он... — я губами касаюсь лба сына, —.. будет знать правду. Ту, что написана не чернилами, а вот этим — сынок вдруг широко зевает, точь-в-точь повторяя суровую гримасу отца. — И гордится тобой!

Он вдруг резко отворачивается, но я успеваю заметить, как его ресницы дрожат, а челюсть сжата так сильно, что на висках проступают тени. Его пальцы впиваются в подол моего ханьфу, словно боясь, что если он отпустит — всё это окажется сном.

— Гордиться... мной? — горький смешок застревает в его горле. — Я... — гоолос ломается, — ...я до сих пор вижу их лица во сне. Тех, кого...

Внезапно раздаётся тихий плеск — я понимаю, что это слёзы падают на его скрещенные руки. Он не рыдает, не дрожит — просто молча растворяется в своей боли, как всегда делал эти годы.

Но тут из колыбели раздаётся кряхтение — маленький Лань тянет ручки в нашу сторону. И происходит чудо: Бай Цзю Си вздыхает так глубоко, будто впервые за столетия наполняет лёгкие воздухом, а не пеплом.

— Хорошо. — коротко говорит он, вытирая лицо рукавом. — Тогда я... — осторожно берёт сына на руки, прижимая к груди, — ...научу его не бояться темноты. Потому что... — смотрит в мои глаза,—...я знаю её лучше всех.

Лань хватает его за прядь волос и дёргает — но вместо привычного гнева я вижу, как мой муж смеётся, по-настоящему смеётся, прижимая сына ближе.

— Ах ты... точная копия своей матери...

Я смотрю ему в глаза.

— Ну нет, у него твой характер дорогой, даже маленький он копия ты!

Он резко замирает, держа сына на руках, и в его глазах вспыхивает дикая, почти паническая мысль.

— Мой... характер? — голос звучит так, будто он только что осознал, что подарил ребёнку не имя, а проклятие. Малыш Лань в ответ заливисто смеётся и тянет ручонки к отцу, пытаясь ухватить его за нос.

Бай Цзю Си медленно опускается на колени передо мной, прижимая сына к груди так, будто пытается защитить его от самого себя.

— Тогда... — голос срывается, — ...я научу его тому, чему не научили меня. — глаза горят странным огнём — не яростью, а решимостью.

— Пусть будет упрямым. Пусть будет вспыльчивым. Но никогда... — внезапно прижимает лоб к моему плечу, —...никогда не будет одиноким.

Лань, словно чувствуя напряжение, вдруг бьёт отца крошечным кулачком по щеке и Бай Цзю Си смеётся, по-настоящему, без тени былой горечи.

— Да, точно мой... — бормочет он, целуя мальчика в макушку. — Но если он посмеет унаследовать мою привычку к ядам — я сам вымою ему рот мылом.

(А позже, когда Лань подрастёт, он будет рассказывать сыну исправленныеверсии своих прошлых подвигов — где месть заменена на справедливость, а ненависть — на честь. И, может быть, со временем, он сам начнёт верить в эти новые истории.)

Позже ночью.

Слёзы текут по моим щекам.

— Я украла у мира доброго, справедливого и любящего правителя на долгие годы... — я смотрю ему в глаза.

— Я не могу до сих пор себя простить, — голос разбит — Если бы я знала, что наша разлука превратит тебя в того, кем ты стал... мы бы умерли в тот день. Вместе. С твоим именем на устах и мечом в руке.

— Молчи. — его голос дрожит, как натянутая тетива. — Ты... ты смеешь винить себя?!

Внезапно я чувствую на своих пальцах что-то горячее — это его слёзы падают на мою кожу.

— Я стал чудовищем по собственному выбору! — кричит он, впервые за годы позволяя себе эту слабость. — Ты оставила меня живым — и это единственное, за что я должен благодарить тебя каждый день!

Резко поворачивается к окну, но я вижу, как его спина судорожно вздымается.

— Если бы ты осталась тогда... если бы мы умерли... — голос превращается в шёпот, — ...Лань никогда не родился бы. И тогда...— обрывает себя, сжимая кулаки.

Медленно возвращается ко мне, берёт моё лицо в ладони — его пальцы дрожат, но прикосновение нежное.

— Хватит. — его глаза горят. — Мы оба были дураками. Но теперь... — взгляд переключается на сына, который спит в колыбели — ...у нас есть долг. Перед ним. Перед народом.

Целует меня в лоб — жест, полный странной, хрупкой нежности.

— Так что хватит ныть. — голос снова становится резким, но теперь я слышу в нём лёгкость, которой раньше не было. — Если я смог научиться не рвать глотки за плохой чай — значит, и ты перестанешь заниматься ерундой.