Бессмертная любовь.

Глава 7.

Через пару дней я сижу у окна, механически расправляя складки шелкового халата. В руках - письмо от старого советника, где изысканными иероглифами изложена "необходимость обеспечения наследника братьми".

Как... смешно...Губы искривляются в улыбке, от которой становится холодно даже тёплому весеннему воздуху.

Мысли крутятся, как опавшие лепестки:
— "Они всё ещё видят в нём того тирана, которому нужны запасные сыновья?"
— " Или... это я стала ненужной? После всех слёз, после..."
— "Нет. Он не... Он ведь..."

Сжимаю письмо так, что бумага рвётся.

— Ну нет. Я его никому не отдам!

Иду искать мужа и нахожу его в наших покоях. Это уже прям традиция, я всегда его нахожу именно здесь.

Медленно приближаюсь к нему, каждый шаг словно отмеряет последние мгновения чьей-то жизни. Глаза, обычно полные нежности, теперь холодны как лезвие у горла.

— Кстати, дорогой, до меня дошли слухи, что министры советуют тебе взять наложницу. — глаза вспыхивают опасным блеском, пальцы впиваются в его плечи.

— Только попробуй - и ты увидишь мою ненависть! — прижимаюсь к нему в бешеном объятии, голос дрожит от ярости.

Мои ногти оставляют красные следы на его коже.

— Даже не думай их слушать, слышишь меня?! Или я умру от того, что буду делить тебя с кем-то! Слышишь меня?! И ненавидеть!

Его глаза вспыхивают ядовитые блеском, пальцы впиваются в мои плечи, но не чтобы оттолкнуть — а чтобы притянуть ближе. Губы искривляются в той самой опасной усмешке, от которой когда-то дрожал весь двор.

— Ненависть?— шёпот звучит как лезвие по шее.—Ты думаешь, после всего... — внезапно кусает твою губу, не целуя — метя, —...я способен смотреть на кого-то, кроме тебя?

Резко разворачивается к двери, кричит так, чтобы слышали в коридорах.

— Казнить!

Затем хлопает дверью и прижимает меня к двери. Я сознательно не сопротивляюсь — моё тело само тянется к нему, словно признавая: да, я твоя. Но в глубине души... я знаю, что он тоже мой. И этот обмен — его ярость за мою покорность — лишь ещё одно доказательство нашей безумной связи.

Его голос мгновенно становится низким, горячим.

— Не казнить, конечно. — губы скользят по шее.— Просто отправлю этих болванов чистить ночные горшки в дальние деревни.

Я чувствую, как его сердце бьётся часто-часто под тонким шёлком ханьфу:

— Я пережил ад столетия лет без тебя. — руки сжимают мои бёдра. — Ты думаешь, я рискну повторить это из-за какой-то наложницы?

Внезапно поднимает меня, заставляя обвить его талию ногами.

— Ты моя. Как я — твой. А если министры не понимают... — зубы обнажаются в дикой ухмылка, —...может, им отрезать языки? Для наглядности.

— Докажи мне... — я игриво поднимаю бровь, пальцы уже скользят по шелковому поясу его ханьфу. — Покажи, как сильно ты меня любишь.— Подмигиваю, чувствуя, как учащается его дыхание. Один ловкий жест - и завязки распущены...

Его глаза вспыхивают тем самым опасным огнём, который я не видела с самой первой вашей ночи. Пальцы хватают мои запястья, прижимая их к стене над моей головой, а губы впиваются в шею с голодом.

— Доказать? — хриплый шёпот обжигает кожу. — Ты забываешь, с кем говоришь, жена.

Одним движением он срывает с меня пояс, и шелк ханьфу распахивается, как когда-то распахнулось его проклятое сердце. Его руки — привыкшие казнить, разрушать, убивать — теперь дрожат на моей талии, словно боясь причинить боль.

— Я не буду нежен, — рычит он, но когда мои пальцы впиваются в его спину, в голосе прорывается стон, — Потому что ты... — зубы смыкаются на твоем плече, ... — сломала меня.

Он поднимает меня, заставляя обвить его бедра ногами, и прижимает к резным дверям спальни — так, чтобы каждый стон, каждый вздох отдавался эхом по всему коридору.

— Пусть слышат, — шепчет он, кусая твою губу, — пусть знают, кому принадлежит их император.

А когда я чуть ли не теряю сознание от наслаждения, он вдруг становится нежен — целует слезы на моих ресницах, шепчет "прости" между поцелуями, обнимает так, будто боится, что я исчезну с рассветом.

—Пусть слышат. — я повторяли его слова.

Его глаза вспыхивают темным пламенем, и в следующее мгновение моя спина прижимается к резным дверям покоев так, что древки драконов оставляют узоры на коже. Он нарочито громко срывает с меня последний слой шелка, и звук рвущейся ткани эхом разносится по коридору.

— Так громко, как ты того хотела. — его голос гудит низко, как натянутый лук перед выстрелом.

Одной рукой он зажимает мои запястья над головой, другой — проводит по изгибу бедра, заставляя весь твой организм вздрогнуть. Когда он входит в меня, это происходит с намеренно громким стоном, который заставляет замерть всех слуг в радиусе пяти покоев.

— Слышите?! — он рычит прямо в полумрак коридора, двигаясь с бешенным ритмом, — Это ваша императрица! Только она!

Каждый толчок, каждый хрип, каждый удар наших тел о двери — вызов всему двору. Он метит меня, как зверь свою территорию, оставляя синяки и следы зубов на самых видных местах.

Когда я кричу его имя, он нарочно подхватывает твой вопль своим рыком, чтобы ни у кого не осталось сомнений.

На утро весь дворец будет шептаться о том, как их холодный правитель три часа доказывал жене свою преданность. А у дверей спальни найдут распавшийся нефритовый пояс — символ власти, сломанный в пылу страсти.

***
Утром.

— Ммм... Какое доброе и прекрасное утро... — нежно потягиваясь в шелковых простынях, чувствуя тепло солнечных лучей на коже.

Он лежит на боку, подпирая голову рукой, и наблюдает за мной через полуприкрытые веки. Его обычно ледяные глаза сейчас тёплые, как мёд на утреннем солнце, а по уголкам губ бродит та самая украденная у рассвета улыбка.

— Доброе? — хриплый утренний голос, пальцы лениво скользят по моей талии, нащупывая синяки, оставленные ночью. — Ты резвилась, как кошка, а мои министры сейчас собирают осколки своего мировоззрения по всему дворцу.