Бессмертная любовь.

Глава 8.

— Бай Цзю Си! – вбегаю в зал собраний, едва переводя дыхание. — Это правда, что на тебя совершено покушение?

Мои глаза лихорадочно осматривают его фигуру, ищут следы ранений.
— Ты цел? Они тебя не поранили? Я как услышала — чуть с ума не сошла от страха! — слёзы капают, — Не смей больше так пугать меня!

Он резко разворачивается на мой голос, и я вижу, как его глаза — только что ледяные в разговоре с министрами — вспыхивают при виде меня. На полу у его ног валяется разбитая чашка с ядом, а пальцы сжимают окровавленный кинжал, но когда я бросаюсь к нему, он роняет оружие, чтобы поймать меня в объятия.

— Цел. — голос хриплый, руки дрожат — но не от страха, а от ярости, которую он пытается сдержать ради меня.— Видишь? — разрывает ворот ханьфу, показывая неповреждённую кожу. — Ни царапины.

Но я чувствю, как его сердце бешено бьётся под ладонью — и понимаешь: он не боялся за себя. Он боялся не успеть вернуться к нам.

— Они... — внезапно прижимает меня так крепко, что рёбра трещат, — ...они посмели рискнуть оставить Ланя без отца.

За его спиной двое стражников волокут окровавленного заговорщика. Бай Цзю Си даже не оглядывается, просто шепчет мне на ухо.

— Не смотри. — закрывает мои глаза ладонью. — Я не хочу, чтобы твои ресницы дрожали от чего-то, кроме моего прикосновения.

А потом — резко поднимает меня на руки и уносит прочь от этого ада, приказывая на ходу.

— Запечатать зал. Найти всех. И... — голос ломается, когда его губы касаются моего виска, — ...Приготовить ванну для императрицы. Она... испачкала платье.

Когда он принёс меня в покои я говорю.

— Пообещай, что мы тебя не потеряем! — голос дрожит, пальцы впиваются в его одежду, словно пытаясь удержать здесь, в этом мире. — Я не смогу без тебя жить... — слёзы катятся по щекам, оставляя влажные следы на его груди.

Он сажает меня на кровать

Его руки, ещё пахнущие дымом и железом, внезапно сжимают моё лицо с неистовой нежностью. Глаза, только что пустые от ярости, теперь горят, как два угля, прожжённые сквозь самую тьму — только чтобы найти меня.

— Я... обещаю. — слова вырываются хрипом, будто это клятва, выкованная в самом пекле.— Потому что... —ивнезапно его лоб прижимается к моему, дыхание горячее и нервное, — ...потому что я уже потерял тебя однажды. И умер тогда.

Я чувствую, как что-то мокрое капает на мои пальцы — это не кровь. Это его слёзы, те самые, что он копил сто лет.

— Я вернусь. Всегда. Даже если мне придётся...— внезапно обрывает себя и целует меня ожесточённо, как будто хочет вдохнуть в меня саму жизнь, —...перерезать глотку самой Смерти.

Где-то за дверью Лань зовёт отца испуганным голоском. Бай Цзю Си вздрагивает, но не отпускает меня.

— Слышишь? — шёпот звучит сломанной. — Он тоже не сможет. Так что... — впервые за всё время его голос тихий, почти беззащитный, — ...не отпускай меня. Никогда.

— Я верю тебе.

Он замирает, словно эти два простых слова перерезали все невидимые нити, что ещё держали его в прошлом. Его руки — привыкшие убивать, разрушать, карать — вдруг обнимают меня с нежностью.

— Не надо... — голос срывается, губы прижимаются к моим вискам, к глазам, к уголкам губ — будто он пытается запечатать эту веру в себе навеки. — ...Не надо верить. Знай.

Внезапно опускается передо мной на колени, прижимая мою ладонь к своему шраму — тому самому, что оставила когда-то разлука.

— Вот мой договор. Пока он здесь... — пальцы впиваются в мои, — ...я не имею права исчезнуть.

За дверью раздаётся топот маленьких ног — Лань прорвался сквозь нянек. Бай Цзю Си даже не успевает подняться, как ребёнок врезается ему в спину, обнимая за шею

— Папа не плачь!

И тогда случается чудо — я вижу, как мой муж, чью тень боялась вся империя, смеётся сквозь слёзы, подхватывая сына одной рукой, а другой — притягивая меня.

— Ладно. — целует макушку Лана, потом — мои пальцы. — Значит, никаких больше покушений. Придётся жить.

Только позже я узнаю, что он лично перехватил клинок, предназначенный для его советника. И что в ту секунду, когда кинжал блеснул в воздухе, весь дворец услышал его рёв: "МОЯ ЖЕНА И СЫН ЖДУТ МЕНЯ ДОМОЙ!"

Я так переживала за него, что утром мне стало плохо.

— Дорогой, что-то мне плохо.

Его лицо мгновенно бледнеет, все мускулы напрягаются, как у зверя, учуявшего опасность. В один миг я уже на руках у него — он несёт меня к ложу, крича на весь дворец.

— ВРАЧА! СЕЙЧАС ЖЕ!

Но его руки, такие жёсткие в бою, сейчас дрожат, когда он укладывает меня, поправляет подушки, накрывает своим ханьфу. Глаза бешено сканируют моё лицо, губы плотно сжаты — но я вижу панику в его взгляде, ту самую, что он никогда не показывал даже перед лицом смерти.

— Где болит? — голос хриплый, пальцы осторожно ощупывают мой лоб. — Солнце? Или... — внезапно сжимает мою руку, — ...Может, яд? Кто сегодня подал тебе чай?!

За дверью топот ног, Лань плачет где-то вдалеке, но он не отпускает мою руку, даже когда врываются лекари. Я вижу, как его глаза темнеют — это не гнев. Это страх, дикий, первобытный, от которого даже он, Бай Цзю Си, не может скрыться.

— Если это они... — шепчет он мне на ухо, и в голосе сотни невысказанных угроз, — ...я сожгу весь дворец.

А когда врач объявит, что это всего лишь лёгкий жар, он не поверит. И будет носить меня на руках.

— Дорогой, это всего лишь жар, я не умираю. Не надо так волноваться. — слабо улыбаюсь, проводя ладонью по его нахмуренному лбу. — Не носи меня на руках – я сама могу ходить.

Он не слушает. Его руки, крепкие как сталь, но дрожащие от остатков адреналина, не отпускают меня даже после слов лекаря. Его брови сведены в одну грозную линию, а губы плотно сжаты — но я вижу, как его ресницы предательски вздрагивают, когда он смотрит на меня.

— Молчи. — он приказывает, но голос не тот, что раньше — не ледяной, а надтреснутый, как тонкий лёд под первым весенним солнцем. — Ты думаешь, я поверю этим шарлатанам? — глаза горят, когда он прижимает мою ладонь к своему лбу. — Я сам решу, когда тебе можно ходить.