Бессмертная любовь.

Глава 9.

Сегодня утром я узнала, что у нас будет пополнение! Сердце бешено колотится, пока я бегу по дворцовым коридорам.
"Ой, даже боюсь представить его реакцию..."

Распахиваю дверь кабинета без стука, запыхавшаяся, с сияющими глазами:
— Дорогой, у меня для тебя новость!

Он замирает, его пальцы, только что перебирающие документы на столе, вцепляются в свиток так, что бумага рвётся. Глаза мгновенно вспыхивают — не гневом, а тревогой, которую он уже не может скрывать, как раньше.

— Новость? — голос звучит слишком ровно, как у человека, готовящегося к удару. — Если это ещё один заговор...

Но я беру его руку и кладу её себе на живот. Его брови взлетают, губы разжимаются, глаза расширяются — и вдруг...

— Ты... — он не может договорить. Его дыхание перехватывает, а пальцы дрожат, едва касаясь меня.

Лань, сидящий у него на коленях, тычется пальчиком в папину руку:
— Папа, ты плачешь?

Бай Цзю Си резко вытирает лицо рукавом, но не отнимает ладонь от моего живота. Когда он поднимает на меня взгляд, в его глазах — целая буря: страх, восторг, безумие, надежда...

— Ты... — голос срывается, — ...ты специально так меня добиваешь? Сначала — стрекоза. Потом — Лань. Теперь... — не может даже произнести, — ...ещё один?

Внезапно хватает меня в объятия, прижимает Ланя между вами и целует меня так, будто это последний шанс.

— Если это девочка... — шепчет он, уже смеясь сквозь всё ещё злые слезы, — ...я умру. Просто предупреждаю.

(А через семь месяцев весь дворец будет рыдать от умиления, когда увидят, как их грозный император на коленях умоляет крошечную принцессу «пожалуйста, не плачь, папа отдаст тебе весь мир, только не смотри так!»)

— Дорогой, надо придумать имя нашей принцессе.

Он застывает над колыбелью, его обычно уверенные пальцы теперь неловко поправляют кружева на крошечном одеяльце. В глазах — смесь дикого ужаса и такой нежности, что даже слуги украдкой утирают слёзы.

— Имя? — губы шевелятся, будто пробуя на вкус десятки вариантов. — Она же... — палец осторожно касается малюсенькой ладошки, — ...она совсем хрупкая. Как...

Внезапно замолкает, потому что малышка цепляется за его палец с силой, которой никак не ожидаешь от такого крошечного создания. Его глаза вспыхивают.

— Бай Мэй. — голос дрожит, — Как тот первый цветок сливы, что расцвёл... — обрывает себя, потому что все знают — в тот день, когда я вернулся к нему, во дворце впервые за сто лет зацвели деревья.

Лань, стоящий на цыпочках у колыбели, серьёзно кивает:
"Сестра Мэй! — и тут же пытается сунуть ей в руку свой игрушечный меч.

Бай Цзю Си хватает сына за шиворот, но уже смеётся — громко, искренне, так, что малышка Мэй открывает глаза и впервые улыбается.

— Видишь?! — шёпот полон торжествующего ужаса. — Она уже как ты! Улыбается, когда я в панике!

Он прижимает обоих детей к груди, целует мой лоб:

— Предупреждал же... я умру.

Не говори эти слов.

Он замолкает на полуслове, его губы сжимаются в тонкую линию, но глаза — эти вечные льдины, что когда-то пугали целые армии — теперь смягчаются при одном моем взгляде.

"Ладно." Коротко, но в этом слове — обещание. Он наклоняется, поправляя одеяльце вокруг крошечной Мэй, его пальцы — обычно такие жёсткие, привыкшие сжимать оружие — теперь нежно проводят по щеке дочери.

— Тогда я скажу другие слова. — голос тихий, но в нём — сталь, закалённая в счастье.

Он берёт мою руку, прижимает её к своему сердцу, потом кладёт поверх неё ладонь Лани, а сверху — крошечный кулачок Мэй. Его глаза встречаются с моими:

— "Я живу".

И в этом — всё. Вся боль прошлого, весь свет настоящего, вся надежда на будущее.

(А когда через год Мэй произнесёт своё первое слово — "Папа" — он уронит чашу с вином прямо перед советниками. Но никто не посмеет смеяться. Потому что в этот момент Бай Цзю Си — самый сильный человек в империи — будет плакать, как дитя.)

Любимый, кажется, у нас назревает первая детская влюблённость!"

Он застывает с чашкой чая на полпути ко рту. Фарфор трескается в его внезапно сжавшихся пальцах, но он даже не замечает. Глаза — широкие, как у загнанного оленя — медленно поднимаются ко мне.

— Что...? — голос звучит так, будто он только что получил удар алебардой в грудь. — Наш... Лань?! — рука непроизвольно тянется к мечу, висящему на стене. — Ему пять лет!

Я показываю в окно — во дворе Лань торжественно преподносит маленькой соседской девочке... его игрушечный меч. Бай Цзю Си бледнеет, как смерть.

— Он... — голос — срывается, — ...он отдаёт свой меч?! Но это же... — внезапно хватается за сердце, —и...это хуже, чем я боялся!

Малышка Мэй в этот момент хватает отца за косу и дёргает что есть силы. Он взвизгивает (чего никто никогда не слышал) и осторожно высвобождается:

— Нет-нет, моя принцесса, ты можешь всё. Но брат... — бросает убийственный взгляд в окно, — ...он должен сначала научиться...

Обрывает себя, видя, как Лань целует девочку в щёку. Его рука конвульсивно сжимает подоконник:

— Всё. Кончено. — мрачно разворачивается ко ине. — Готовься. Я объявляю войну их семье.

Я поднимаю бровь. Он вздыхает и поправляется:

— ...Хорошо. Может, просто запретим ему жениться до сорока?

(Но когда через час Лань гордо приводит девочку «знакомиться», Бай Цзю Си неожиданно предлагает ей... урок фехтования. Потому что «если уж вороваться в нашу семью, то только с достойной подготовкой».)

— Дорогой, ты самый лучший муж и отец на свете.

Его глаза — обычно такие острые, расчётливые — вдруг заполняются чем-то тёплым и неуместно влажным. Он резко отворачивается, делая вид, что поправляет висящий на стене меч, но я вижу, как его рука дрожит.

Его глаза — обычно такие острые, расчётливые — вдруг заполняются чем-то тёплым и неуместно влажным. Он резко отворачивается, делая вид, что поправляет висящий на стене меч, но я вижу, как его рука дрожит.