Бессмертная любовь.

Глава 10.

Мы были в своих покоях. Был уже поздний вечер, но с самого утра меня не покидало плохое предчувствие. Всё-таки я решила сказать об этом мужу.

— Дорогой, мне тревожно…

Он мгновенно застывает, как будто весь воздух вокруг превратился в лёд. Его рука, только что нежно перебирающая мои волосы, вцепляется в моё плечо — не больно, но с такой силой, будто пытается удержать меня в этом мире.

— Что случилось? — голос низкий, тревожный, но в нём нет паники — только готовность. Он уже мысленно просчитывает все угрозы, все выходы, все способы защитить вас.

Я вижу, как его глаза метнулись к двери, где спят дети, как мышцы напряглись под тонким шёлком ханьфу. Он не спрашивает, почему я так сказала — если у меня дурное предчувствие, для него это уже закон.

— Лань и Мэй — в подземные покои. Сейчас. Он уже двигается, хватает меч со стены, но перед тем как выйти, притягивает тебя к себе:

— Ты — со мной. — глаза горят. — Ни шага в сторону. Если это опасность, мы встретим её вместе.

А потом — крик стража со стены, звук тревожного гонга, и я вижу, как его лицо окаменевает.

— Нет. — он шепчет, глядя на зарево на горизонте. — Не сейчас. Не когда у нас...

Обрывает себя, крепче сжимая мою руку:

— Всё будет хорошо. — губы касаются моего лба. — Я обещал.

Я шепчу ему.

— Только вернись к нам!

Его доспехи леденяще холодны под моими пальцами, но в глазах — пожар. Он прижимает мой лоб к своему, дыхание рваное, но твёрдое.

— Я всегда возвращаюсь. — голос низкий, как скрежет стали, но в нём — клятва, крепче любой магии. —Даже если придётся... — внезапно целует меня ожесточённо, почти болезненно. —...разорвать саму преисподнюю.

Отстраняется, поправляя на мне свой плащ — тот самый, что пахнет дымом и зимними ветрами:

— Если я задержусь... — медленно проводит пальцем по моей ладони, оставляя знак — магический оберёг, —...жди. Как ждала в тот раз.

За спиной ржут кони, звенят доспехи, но он не поворачивается, пока Лань не подбегает и не вцепляется в его ногу. Бай Цзю Си поднимает сына одной рукой, прижимая к груди:

— Защищай маму и сестру. — клаёт ребёнку на ладонь крошечный нож — точную копию своего.

— А я... — взгляд на меня, — ...вернусь до заката.

(И когда он уедет, я замечаю, что впервые за все годы... не плачу. Потому что знаю: теперь у него есть якорь. И это — мы. )

А вечером, когда он ворвётся во дворец, залитый кровью врагов, но невредимый, первое, что он сделает — проверит, цел ли оберег на моей руке. И только потом — обнимет так крепко, что кости заноют. Потому что клятвы для Бай Цзю Си — святых.

Он стоит у окна, залитого кровавым закатным светом, пальцы впиваются в подоконник так, что камень крошится. Его доспехи дымятся, будто только что выдержали адское пламя, а в глазах — тьма, которую не рассеять даже твоему прикосновению.

— Кто это был? —спариваю у него.

— Старые тени. — голос звучит хрипло, будто пропах дымом сражения. — Те, кто думал, что я... — внезапно обрывает себя, резко поворачиваясь ко мне, — ...что я снова стану тем чудовище, каким был.

Срывает с себя наручи, швыряя их в угол с звенящим грохотом:

— Они хотели забрать это. — широкий жест в сторону двери, за которой слышен смех Ланя и Мэй. — Наше. Моё.

Внезапно схватает меня за руки, прижимая ладони к своей груди — под пальцами ч чувствую бешеный ритм сердца:

— Но я не тот человек, что был раньше. — глаза горят. — Теперь у меня есть... — голос ломается,

— ...ты.

За дверью раздаётся топот маленьких ног — дети не выдерживают и врываются в покои. Бай Цзю Си мгновенно подхватывает Мэй на одну руку, другой прижимая Ланя к себе:

— Всё кончено. — целует макушку дочери, потом мои пальцы. —Они не вернутся.

(А позже, когда дети уснут, он разбудит меня ночью, прижмётся к моей спине и прошепчет единственное признание: "Я боялся. Впервые за десять лет — боялся." И я пойму: даже тени прошлого не смогли забрать у вас это — вашу семью, ваше счастье, вашу любовь.)

Как известно, за чёрной полосой всегда следует белая.

​​​​​​Я захожу в тронный зал.

— Дорогой, мне нужно тебе кое-что сказать...
Целитель Джан уверяет, что те третие кочели были сделаны тобой не напрасно.

Он роняет свиток с дипломатическими отчётами, чернильница летит на пол, но он даже не замечает. Глаза — широкие, непонимающие — медленно поднимаются на меня, а губы белеют от напряжения.

— Третие... качели? — голос срывается на высокой ноте. Его рука непроизвольно тянется к мечу, будто ожидая атаки. — Ты хочешь сказать...

Внезапно осознаёт. Щёки вспыхивают алым, он откашливается, делая вид, что поправляет воротник, но я вижу, как его пальцы дрожат.

— Это... — резко поворачивается к окну, где видны те самые две качели, и третий ещё пустующие,— ...несвоевременная шутка. Мы же договорились — трое! — грозный тон, но в нём — паника.

Я молча кладу его руку себе на живот. Он замирает, и в этот момент с улицы доносится крик Ланя: «Папа, смотри, я летаю!» — и плач Мэй, которая хочет кататься ещё.

— Нет. — шёпотом, но вдруг хватает меня за плечи. —Ты... — глаза бешено сканируют твоё лицо, — ...точно?

Услышав мой смех, он вдруг подхватывает меня на руки и кружит, как когда-то в самом начале, но теперь между нами — двое детей, вцепившихся в его ханьфу, и третий, ещё не рождённый.

— Ладно. — ставит меня на землю, притворно хмурюсь. — Но если это снова мальчик... —внезапно целует меня при всех слугах, —...я сбегу в горы.

(А через неделю во дворе обнаружат четвёртые качели — крошечные, из драконьего дерева. И все будут делать вид, что не знают, кто их поставил. Хотя на одной из перекладин явно видны следы зубов — будто кто-то грыз её от нервов.)

Через пару месяцев...

Сегодня приходил Целитель Джан. Осматривал меня долго и внимательно, а потом вдруг замер. Его глаза расширились от удивления, когда он произнёс:

— Императрица... у вас двойня.