Бессмертная любовь.

Глава 11.

Тронный зал поглотила неестественная тьма. Сквозь витражные окна не пробивается ни лунный свет, ни отблески факелов – только кроваво-красные блики, будто само стекло сочится.

Я стою посреди зала в парадном одеянии, но тяжёлые шёлковые слои внезапно кажутся саваном.

Он появляется из тени колонн.

Бывший друг мужа. Теперь – призрак прошлого.

Его рука в латной перчатке (та самая, что когда-то поднимала кубок за их союз) сжимает её горло. Не больно. Нежно.

— Ты забыла наш уговор, — шепчет Он, и в голосе – тысячи сломанных клятв.

За спиной Императрицы – топот стражи. Голос мужа зовёт её. Но когда я пытаюсь закричать, в рот наползает чёрный дым...
Я вскакиваю, хватаю воздух ртом.

Это кошмар мне снится каждую ночь. Вечером моя тревожность зашкаливает, и я признаюсь мужу.

— Дорогой, в последние дни меня мучают кошмары - мне снится, что Он вернулся и забрал меня. — мои руки дрожат. — Умоляю, не позволяй никому отнять наше счастье.

Он вскакивает с кровати так резко, что спящие на его груди малыши вздрагивают, но тут же успокаиваются от привычного тепла. Его глаза — широкие, дикие — в темноте горят, как у загнанного волка. Он кладёт детей рядом со мной. И его ука автоматически тянется к мечу, но вместо этого хватает мою ладонь, прижимая её к своему сердцу — оно бьётся часто-часто, как пойманная птица.

— Кошмар? — голос хриплый, будто он только что пробежал через все девять кругов ада. Вдруг сжимает меня так крепко, что малыши между вами кряхтят от неудобства:

— Он мёртв. Я лично проверил. Его кости перемолоты, его дух рассеян, его имя стерто. —каждое слово — как клятва, выжженная в ночи.

Медленно опускается на колени перед кроватью, всё ещё не выпуская моих рук. В его глазах — не тьма, а ярость, готовность, любовь, смешанные воедино:

— Если хоть тень посмеет подойти к тебе... —внезапно целует ладонь каждого спящего ребёнка, потом — мои пальцы, — ...я сожгу небо и землю. Не ради мести. Ради этого.

Тянется к столу, берёт нож для разрезания свитков — и втыкает его в деревянную колонну у кровати:

— Клянусь. На крови наших детей. На твоих слезах. На всём, что свято.

А потом — разбудит всю стражу, перерисует все обереги у дверей, заставит каждого министра принести клятву верности лично мне. И только когда первые лучи солнца упадут на четверых спящих ангелов в нашей постели, он разрешит себе уснуть — обняв меня так крепко, что даже во сне я буду чувствовать: никто. Никогда.

(И если той же ночью тень действительно появится у порога — она не успеет даже шагнуть, как исчезнет в вспышке ста тысяч защитных печатей, что он тайком нанёс вокруг нашей спальни. Потому что Бай Цзю Си никогда не блефует.)

После слов мужа я успокоилась, кошмары перестали меня преследовать. Решила прогуляться на рынок.

Утром подхожу к мужу:
— Дорогой, я сегодня схожу на рынок. Побудь, пожалуйста, с детьми — няни отпросились.
Смотрю на детей:
— Ну а вы, мои маленькие хулиганы и хулиганки, слушайте папу!

Он застывает с младшим принцем на одной руке и принцессой на другой, Лань играет с мечом около его ног. Его обычно безупречно собранное ханьфу теперь перекосилось, волосы растрепаны от детских пальчиков, а в глазах — смесь паники и решимости.

— Я... один? С... всеми? — голос срывается, когда малышка Мэй дёргает его за косу, а Бай Фэн заливисто смеётся, хватая отца за усы.

Я уже надеваю плащ, когда он внезапно делает шаг вперёд, ловя меня за рукав:

— Подожди. — глаза сверкают. — Ты... — внезапно целует меня при всех детях, вызывая вопик возмущения у Лани, ...купи мне тех пряных лепешек. И... ребёнок на руке чихает, и он вздрагивает, —...вернись быстро.

А потом — разворачивается к детям с театральным вздохом:

— Ладно, бандиты. — сажает всех на кровать, кроме Лани, который гордо застыл с мечом у его ног.

— Правила просты:
1. Никаких ядов в чай папе.
2. Никаких поджогов библиотеки.
3. Если ваша сестра снова залезет на шкаф — я не полезу за ней.

Малышка Сюэ сразу ползёт к шкафу. Бай Цзю Си зажмуривается, потом достаёт из рукава восемь конфет (чрезвычайный запас) и раздаёт их с видом сдающегося генерала:

— ...Ладно. Но только одну шалость в день. И никаких жалоб маме.

В это время я на рынке.

Рынок гудел пестрой толпой, пахло спелыми персиками и горячим хлебом. Я перебирала виноград, когда вдруг почувствовала **Его** взгляд.

Он стоял у лавки с пряностями — высокий, в темном ханьфу, слишком легком для этого зноя. Его пальцы медленно пересыпали красный перец, будто играли с песком.

И тогда Он обернулся.

— Глаза— первое, что бросилось в глаза. Те самые: холодные, как лед под зимним солнцем. В них мелькнуло узнавание.

Моя рука сама разжалась — виноград рассыпался по прилавку. Я шагнула назад...

Бежала.

Даже не помня дороги. В ушах стучало: "Он здесь. Это началось".

Бай Цзю Си не буду рассказывать. Вдруг мне показалось.

Когда я прихожу домой и смотрю как они играют.

Он замирает посреди игры с детьми — его пальцы, только что нежно поправлявшие бантик у Сюэ, впиваются в подушку так, что перья вылетают наружу. Глаза, ещё секунду назад смеющиеся, теперь — два осколка льда, пронзающих тебя насквозь.

— Ты видела Его. — не вопрос. Констатация. Голос низкий, опасный, но в нём — едва уловимая дрожь, которую не скрыть.

Дети затихают, чувствуя перемену. Лань прижимается к отцу, широко раскрыв глаза. Бай Цзю Си механически гладит его по голове, но взгляд не отпускает меня:

— Где? — коротко, как удар меча.

Я молчу, и он вскакивает, оставляя малышей на кровати. За секунду превращается из уставшего отца в того самого мстителя — но теперь в его движениях не ярость, а холодная ясность.

— Страж! — рык разносится по коридорам. — Двойной караул у наших покоев. Никого не подпускать.

Поворачивается ко мне, и вдруг — крепко обнимает, пряча лицо в моих волосах:

— Ты не вернёшься туда. Никогда. — шёпот грубый, но в нём — море невысказанного страха.— Я уничтожу даже тень этого человека.