Бессмертная любовь.

Глава 12.

Но спокойствие не длилось долго. Как говорят, это было затишье перед бурей. В одно утро я проснулась с тяжким предчувствием — будто сегодня последний день моей жизни... или умрут те, кого я люблю больше всего на свете.

На столе лежало письмо. Адресовано мне. От Него.

Он писал, что я должна прийти сама — иначе он придет за всей моей семьей.

Я стояла перед тем же выбором: предать любимых, уйдя... или остаться и бороться. Дрожащими руками я сожгла письмо — нельзя, чтобы его кто-то нашел.

Бай Цзю Си врывается в спальню, когда я ещё Держу обгоревшие края письма над свечой. Его глаза метнулись от моего бледного лица к пеплу на столе — и вмиг всё поняли. В воздухе застыла тишина, тяжёлая, как предгрозовое небо.

— Нет. — одно слово. Твёрдое. Как сталь его клинка. Он не спрашивает, не кричит — он знает. И этого достаточно.

Резким движением он разрывает рукав своего ханьфу, обнажая старый шрам — тот самый, что остался от их последней схватки:

— Выбора нет. — голос низкий, горячий, как раскалённое железо. — Ты не уйдёшь. Я не позволю.

Хватает меня за плечи, встряхивает — не больно, но так, чтобы я почувствовала его ярость, его страх, его непреклонность:

— Он думает, что история повторится? — губы искривляются в оскале, но не улыбке.— Тогда пусть узнает, что я больше не тот безумец, что терял голову от боли.

За спиной раздаётся топот маленьких ног — дети, разбуженные шумом, стоят в дверях с испуганными глазами. Бай Цзю Си не поворачивается, но его рука тянется к ним, прижимая всех четверых к нашим ногам:

— Слушайте. — опускается на колени, чтобы быть с ними на уровне. — Мама никудане уйдёт. А папа... — глаза вспыхивают, —... пойдёт разбираться.

Поднимается, целует меня впервые так грубо, почти больно — чтобы я запомнила:

— Жди. Как в тот раз. Только теперь... — оборачивается к двери, где уже стоит дюжина его лучших воинов, —...я вернусь до заката.

(А когда он уйдёт, ты найдёшь в своём рукаве его кинжал — тот самый, что он никогда не выпускал из рук. И поймёшь: он оставил мне свою душу. Чтобы я точно знала — он вернётся.)

Той же ночью я услышу его шаги во дворе — тяжёлые, но твёрдые. И когда он откроет дверь, я увижу: в его руке — последний клочок вражеского плаща, а в глазах — тихое торжество. Без слов ты поймёшь: никто больше не придёт.)

Но беда всё равно пришла. Он успел отравить еду на кухне — и я невольно съела её.

Я почувствовала, как мне становится плохо, как силы постепенно покидают тело. И первая мысль, пронзившая сознание: "Я не позволю своим любимым страдать".

Цзю Си срывается в покои, почувствовав неладное — его сердце, связанное с моим древней магией обета, рвётся от боли, которой ещё нет. И видит: меня бледную, с испачканным ядом уголком губ, но с тихим огнём в глазах. Его мир рушится за секунду.

— Нет... — это не слово. Это вой раненого зверя. Он падает передо мной на колени, руки хватают моё лицо, но я уже холодеею.

— Яд?! — рык разрывает зал. Он выдёргивает из пояса последний антидот (тот, что носил все эти годы), вливая мне в горло, сжимает запястья, ища пульс: — Дыши! Слышишь?!

Но я улыбаюсь, слабеющей рукой касаясь его щеки:

— Не плачь... — шёпот едва слышен. —

Я... не позволила... ему... дотронуться... до вас...

Где-то кричат дети. Где-то воют стражи. Но он не слышит. Его мир сузился до моего затухающего взгляда.

— Нет! — его ладони вспыхивают кровавым светом — он отдаёт тебе свою жизнь, свою душу, свою всю магию.

— Ты не смеешь... — голос срывается, — Ты обещала... НЕ ОСТАВЛЯТЬ...

(И тогда происходит невозможное — его проклятая когда-то кровь вспыхивает, как рассвет. Потому что ненависть больше не правит им. Потому что он любит. И этого достаточно, чтобы сломать все законы смерти.)

Я открываю глаза — его слёзы падают мне на лицо. А вокруг... руины магии, испарившиеся яды, и пятеро самых дорогих существ, вцепившихся в тебя так, будто никто и ничто не разомкнёт этих объятий. Никогда.

- - -

Годы пролетели, как пепел того письма — между пальцев, сквозь слезы, сквозь боль, которая когда-то казалась концом всего. Но жизнь... жизнь оказалась упрямее.

Тот день стал легендой: как он вырвал меня у смерти, как сжег дотла свою ненависть, чтобы спасти меня. А потом...

Потом были долгие ночи, когда я просыпалась от его тихих рыданий — он всё проверял, дышишу ли я. Были шрамы на его руках — следы магии, что связала наши жизни. И дети, которые выучили слово "папа" раньше, чем "страх".

И вот теперь — новое чудо:

Дети выросли.

Лань, твой упрямый мальчик, впервые влюбился по-настоящему — я видела это по тому, как он ронял палочки за завтраком, когда та девушка проходила мимо.

А Мэй... твоя боевая девочка расцвела, как вишня в саду, который вы посадили в тот самый день, когда решили, что война окончена.

А двойняшки... Боги, Фэн уже выше нас — хоть вчера, казалось, путался в подоле. А Сюэ нежная кросавица.

Бай Цзю Си сидит в тени сливового дерева, которое мы посадили в день рождения Мэй. В руках — половина разорванного свитка (Лань только что объявил, что приводит ту самую девушку на ужин). Его лицо — шедевр родительского ужаса:

— Влюбился? По-настоящему? — глаза сужаются.

— ты уверена, что это не заговор? Может, она подослана?

Я показываю на Мэй, которая краснеет, пряча за спиной стихи от таинственного поклонника. Бай Цзю Си медленно поднимается, и вдруг — хватает со стола два меча:

— Ладно.

Суёт один мне в руки.

— Правила прежние:
1. Если он посмотрит на нашу Мэй — отрубить ноги.
2. Если Лань вздохнёт больше трёх раз за вечер — отравить десерт.
3. Если кто-то заплачет — виноват я.

Вдруг оба меча падают на землю — Лань врывается во двор, таща за руку смущённую девушку, а Мэй вскрикивает, узнав в её брате... того самого поэта, чьи стихи она хранила под подушкой.

Бай Цзю Си застывает. Потом медленно поворачивается ко мне: