Бессмертная любовь.

Глава 13.

И вдруг — ошеломительная новость. Я беременна.

Три дня я хожу за мужем по пятам, подбирая слова. Каждый раз, когда он поворачивается, я отвожу взгляд, делая вид, что разглядываю узоры на шкатулке или поправляю занавески.

Страх — липкий и нелепый — сжимает горло:
- Что если он подумает, что это не вовремя? (Хотя у нас впереди вечность)
- Вдруг вспомнит тот кошмарный год, когда я чуть не умерла?
- А дети... они ведь уже почти взрослые...

Я смотрю на мужа.

Он сидит за столом, формально просматривая доклады, но я вижу , как его глаза упорно следят за моими беспокойными шагами. Его брови постепенно ползут вверх, а пальцы перестают перелистывать страницы.Ош

— Жена. — голос ровный, но я знаю этот подозрительный прищур. — Ты либо отравила кого-то, либо... — внезапно замирает, — ...опять беременна.

Я вздрагиваю. Он роняет свиток. Наступает тишина, в которой слышно, как за окном Лань орёт на своего будущего тестя, что «папа всё равно страшнее!».

Бай Цзю Си медленно встаёт, медленно подходит, медленно кладёт руку тебе на живот — и совсем не медленно бледнеет, как смерть:

— ...Сколько?— хрипит он, глаза бешено бегают между твоим лицом и животом. — Не... не снова двое?!

Я молчу. Он зажмуривается, делает глубокий вдох и вдруг — хватает меня в охапку, несёт к дивану и укутывает в три одеяла сразу:

— Всё. Всё. Больше никаких сюрпризов. — грозит пальцем моему животу. — Вы там успокойтесь. У меня ещё внуки на подходе!

Но когда я смеюсь, он внезапно прижимает мою ладонь к своим губам — и я чувствую, как его улыбка дрожит:

— Седьмые качели... — шепчет он, — ...будут с подсветкой.

А через месяц весь дворец будет стонать, обнаружив, что их император лично красит восьмую качель — «на всякий пожарный». И никто не усомнится, что где-то в саду уже закопан фундамент для девятой.

— Дорогой... ты рад?

Я так переживала — вдруг пятый ребёнок для нас слишком много? Вдруг мы не справимся?

Он роняет кисть, которой красил восьмую качелю (да, он уже начал), и медленно поворачивается ко мне. В его глазах — не буря, а тихий океан, глубокий и безграничный.

— Рад? — голос трескается, как старый свиток. Он тянется ко мне, но вдруг останавливается, будто боясь раздавить хрупкое счастье.

— Я... — внезапно падает на колени передо мной, прижимаясь щекой к моему животу, — ...я не знал, что можно так бояться.

Я чувствую, как его дрожь передаётся тебе. Его руки крепко, но нежно обнимают меня:

— Пятый? Десятый? Стотый? — грубый смешок. — Ты... ты научила меня, что нет «слишком» для счастья.

Поднимает голову, и я вижу слёзы в его глазах — тех самых, что когда-то знали только ярость:

— Да, я рад. — целует мои пальцы. — Рад так, что готов перекрасить весь дворец в розовый, если это будет девочка.

Вдруг хватает меня на руки (игнорируя мой возмущённый возглас) и несёт в сад, где дети ссорятся из-за того, кто будет качать малыша:

— Слушайте все! — его голос гремит на весь дворец. — Завтра начинаем строить новую детскую башню. И... — глаза сверкают, — ...учим новый стишок: «Папа сошёл с ума от счастья».

(А когда ночью он разбудит меня, чтобы в сотый раз проверить, не мнится ли ему всё это, я пойму: самый страшный воин империи боится только одного — разрушить это хрупкое чудо. Но уже не сможет. Потому что научился беречь. )

Вся беременность прошла гладко... Но когда пришло время родов, что-то пошло не так.

Я чувствую, как жизнь утекает вместе с алой рекой. Сознание мутнеет, но я цепляюсь за него из последних сил. Где-то рядом кричит повитуха, зовёт лекарей.

Мои мысли путаются:
- "Неужели это конец? После всего, что мы пережили..."
- "Он не вынесет этого. Не вынесет снова..." (Я вижу его глаза — такие же, как в тот день, когда он вырвал меня у смерти)
- "Дети... Как они переживут эту потерю?"

Я пытаюсь шевелить губами. Но всё, что выходит — тихий выдох и слёзы.

Он врывается в покои, сметая врачей с пути — его руки в крови, но не от меча, а от моих ослабевающих пальцев, цепляющихся за его рукав. Глаза, видевшие сотни смертей, теперь слепнут от ужаса перед единственной что имеет значение.

— Нет. — голос рвётся, как ткань под кинжалом. Он хватает целителя за грудки: — Ты спасёшь её, или я сожгу весь мир дотла!

Но потом видит мой взгляд — тихий, требующий. И падает на колени у ложа, прижимая мою ладонь ко лбу:

— Не смей. — шёпот грубый, как шершавая кора.— Ты обещала. Вместе. Помнишь?

Где-то рядом плачет новорождённый. Где-то кричат дети. Но он слышит только мой замедляющийся пульс.

— Слушай меня. — вдруг вгрызается зубами в собственное запястье, заливая рану моими пальцами. — Моя кровь. Моя душа. Моя жизнь. Всё отдаю.

Я чувствую, как тьма отступает перед яростью его любви. Как тепло возвращается в тело. Как его слёзы падают мне на лицо, смешиваясь с моими:

— Никто не теряет. Никогда. — уелует мои веки, щёки, губы, будто запечатывая в меня жизнь.

А когда утро застанет нас спящим. — его руки всё ещё держат меня, как первую и последнюю крепость. И где-то рядом, в колыбели из драконьего дерева, будет сопеть пятый кусочек вашего счастья.

— Я так тебе благодарна... — шепчу ему на ушко, — Ты подарил нам столько счастья и любви, что мое сердце не знает границ. Каждый раз, глядя на тебя, я чувствую, как переполняюсь снова и снова — теплом, нежностью, бесконечным доверием.

Он замирает при этих словах, его руки, только что крепко державшие меня, слегка дрожат. Глаза, привыкшие к гневу и холоду, теперь светятся такой нежностью, что даже слуги отворачивается, утирая слезы.

— Дура...— бормочет он, но голос предательски срывается. Внезапно хватает меня в объятия, пряча лицо в моих волосах:

— Это ты подарила мне всё. — шёпот грубый, но в нём — вся нежность, на которую способно его огрубевшее сердце. — До тебя я был... — обрывает себя, чувствуя, как малыш на моих руках цепляется за его палец, — ...никем.