Бессмертная любовь.

Глава 14.

Прошло несколько лет... Я снова забеременела.

Но в день родов что-то пошло не так. Ребёнка не смогли спасти.

Я узнала, что такое пустота.

Лежу в постели, не чувствуя тела, только ледяную тяжесть в груди. В голове — один и тот же бесконечный монолог:

«Если бы я лучше следила за собой...»
«Если бы не волновалась так сильно...»
«Это я убила его. Это моя вина.»

Я не плачу. Слёзы кончились ещё тогда, когда повитуха отвернулась с таким выражением лица...

Он врывается в покои, залитые лунным светом, и видит меня — пустую, как разбитый сосуд, с глазами, в которых нет даже слез. Его дыхание рвётся, но он не позволяет себе дрогнуть. Не сейчас.

— Нет. — слово. Твёрдое. Как скала, о которую разбиваются волны. Он падает передо мной на колени, хватает мои руки, прижимая их к своей груди — туда, где под кожей бьётся наше общее сердце.

— Ты не виновата. — голос ломается, но он заставляет себя говорить. Ради меня . Ради них . Ради нас.

Внезапно разрывает ворот ханьфу, обнажая шрамы — те, что ты никогда не винила:

— Вот мои ошибки. Вот моя боль. Но ты...и— прижимает мою ладонь к своим рубцам, — ...никогда не говорила, что я виноват.

Где-то за дверью плачет Мэй, шумит Лань, но он не отпускает меня, даже когда я бьюсь в его руках, как раненая птица:

— Мы похоронил его вместе. Под тем деревом. —глаза горят мокрым огнём. — И каждый год будем приносить туда сливы. Чтобы он... — впервые сдаётся, пряча лицо в моих волосах, — ...знал, как мы любили.

А утром я проснусь от того, что он вырезает имя на новом камне — не на надгробии, а на скале у реки. Чтобы «сын видел», как течёт вода. Как живёт мир. Как его родители...

— ...не сдаются. — он поднимает на меня глаза — усталые, но не сломленные. — Никогда.

Я начала пить травы втайне от мужа.

Каждый раз, заваривая горький отвар, я шептала оправдания себе в пустоту:
«Я недостойна…»
«Я не сберегла его…»
«Я не переживу этого снова…»

День памяти.

Я ненавидела эту дату. День, который должен был стать праздником, превратился в рану.

Он замечает.

Всегда.

Как тени под моими глазами стали глубже в этот день. Как мои пальцы цепляются в скатерть, когда дети смеются слишком громко у памятного камня. Как я отворачиваюсь, когда младшие спрашивают о «маленьком брате».

Но он молчит. Потому что знает — некоторые раны нельзя торопить.

...

Пока однажды не находит спрятанные травы.

Тихий звон разбитого сосуда. Он сидит на полу кладовой, перебирая сухие листья в пальцах — тех самых, что убивали тысячи, но дрожат сейчас.

— Жена.— голос тихий, как шаги над могилой. Он не обвиняет. Он понимает слишком хорошо.

Продходит ко мнее без слов. Без гнева. Просто берёт моё лицо в ладони и целует веки, солёные от слёз, которых я никогда не показывала:

— Я тоже боюсь. — признание рвётся из него, как кинжал из раны. — Каждый раз, когда ты рожаешь, я теряю разум.

Вдруг разрывает свой рукав — под тканью новая татуировка: пять сливовых ветвей. И шестая — сломанная, но не упавшая.

— Но мы не бежим от страха. Мы живём. — кладет мою руку на шрам над ключице. — Как этот. Как тот камень у реки.

А на следующее утро...

— Вставай.— он будит меня на рассвете, его руки пахнут землёй и свечей. — Мы идём к нему. Все.

И когда дети (уже понимающие) кладут у камня игрушки, а Мэй поёт колыбельную, которую сочинила для брата, я вижу — он специально отворачивается, чтобы я не заметила его слёз.

Но ты замечаешь. Потому что теперь — спустя годы — я готова принять и эту часть горя. Вместе.

А через месяц в саду появится девятое дерево — низкое, но крепкое. И когда внуки спросят, почему оно меньше других, Бай Цзю Си возьмёт меня за руку и соврёт впервые в жизни:

— Оно просто ещё растёт.

Я подхожу и обнимаю мужа тянусь к нему, чтобы сказать на ушко "Спасибо".

Он вздрагивает, когда мои губы касаются его уха — этого нежного места, которое знает только мой шёпот. Его руки, привыкшие сжимать меч, теперь обвиваю меня с бережностью, словно я — хрупкий свиток, написанный его кровью и слезами.

— Не благодари. — голос глухой, как эхо в пустой зале. Он прячет лицо в моих волосах, вдыхая их запах, как антидот от всех ядов мира.

— В тот день... — пальцы впиваются в мою спину,

— ...когда ты вернулась ко мне... — голос рвётся, — ...я дал клятву. Никогда больше не оставлять тебя одну в боли.

Отстраняется ровно настолько, чтобы я увидела его глаза — мокрые, но не стыдящиеся этого:

— Даже если... — ладони Прижимаю мои к его груди, где под кожей бьётся наша история, — ...этот шрам. Даже если... — взгляд на седьмое дерево, — ...этот камень.

Внезапно целует меня — нежно, но с яростью человека, который научился любить сильнее, чем ненавидеть:

— Мы живы. И это — единственная благодарность, которая нужна.

А когда дети увидят нас у камня — сплетённых, как корни тех самых деревьев — Лань отведёт всех внуков прочь. Потому что некоторые моменты — только наши.

Вечером я найду в его рабочем кабинете эскиз новой беседки — у девятого дерева. И поймёшь: он уже придумал, где вы будете сидеть, когда станете такими же старыми, как эти сливы.

Через пару дней. Я подкрадываюсь к нему сзади и шепчу ему на ушко.

— Дорогой, давай съездим куда нибудь отдохнём, разаеимся, вдохнем свежего воздуха.

Он замирает на мгновение, его пальцы, перебирающие документы, застывают в воздухе. Глаза, привыкшие к тревожной бдительности, расширяются, а в уголках губ появляется та самая улыбка, которую он хранит только для тебя.

— Отдохнём? — переспрашивает он, голос притворно-недовольный, но я вижу, как его взгляд вспыхивают. — Ты хочешь, чтобы я, Бай Цзю Си, оставил империю, детей, внуков и... — внезапно хватает меня за руку, ...увёз тебя далеко-далеко?

Я обхожу его, становлюсь рядом киваю, и он вдруг смеётся — громко, искренне, так, что даже стражи за дверью переглядываются.