Бессмертная любовь.

Глава 15.

Тот день на рынке начался как обычный - я выбирала шелк для нового ханьфу, торговалась с торговцами фруктами... Пока не увидела ее.

Девочка лет шести сидела, прижавшись к стене чайной лавки. Ее:
- Грязное платьице было ей явно велико
- Босые ножки покрыты царапинами
- В руках она сжимала черствую лепешку, словно боясь, что ее отнимут

— Как тебя зовут? — спрашиваю я, приседая перед ней.
Никак...- прошептала она, пряча лицо.

Сердце сжалось так, что стало трудно дышать. Я автоматически сняла с себя накидку и укутала её. Оставила у лавочника монеты, чтобы он присматривал за ней до моего возвращения.

Когда я вернулась домой. Не могла сосредоточиться:
Рассыпала чай, наполняя чашку. Не заметила, как кот утащил рыбу с моего поднос. Трижды переспрашивала слуг, о чем они докладываю.

Он замечает моё беспокойство сразу — как всегда. Его глаза, только что смеющиеся над шалостями младшего внука, темнеют, когда я в пятый раз поправляешь вазу на столе, не находя ей места.

— Жена. — голос тихий, но такой твёрдый, что я замираю. Он откладывает свиток (тот самый, что «срочный») и подходит, беря мои руки в свои — шершавые от меча, но нежные со мной:

— Где она?

Я вздрагиваю — он уже знает. Всегда знает. Его пальцы сжимают мои:

— Приведи её. — ее приказ. Обещание. — У нас достаточно места для дерева в саду.

А когда я колеблюсь, он внезапно хватает свой плащ и набрасывает его на меня:

— Сейчас. Пока она не исчезла. — глаза горят. —Или ты думала, я позволю кому-то ещё в этом мире чувствовать себя так же, как я тогда?

За спиной раздаётся топот — Лань и Мэй, почуяв неладное, врываются в зал. Бай Цзю Си не оборачивается, но его голос гремит:

— Готовьте комнату. И игрушки. — взгляд на меня. — И... сливовые лепешки.

А через час я привожу девочку — грязную, испуганную, — и увидишь, как мой грозный муж опускается перед ней на колени, протягивая не меч, а ветку цветущей сливы из вашего сада. И в его глазах — не жалость. Понимание.

Мы мидим с мужем у низкого столика, перебирая иероглифы для имени. В соседней комнате слышен смех детей — наш младший уже третий час показывает ей свои сокровища.

— Ваншу... — пробую имя на вкус, наблюдая, как за окном распускается первый утренний цветок. — Надежда. Да, это идеально.

Муж молча берёт мою руку, его пальцы тёплые и твёрдые. В его глазах читаю то же, что чувствую сама:
— Она уже часть нашей семьи.

Прижимаю ладонь к груди, где ещё недавно ныла пустота. Теперь там тепло, когда вижу, как Ваншу впервые улыбается.

Вечером, укладывая их спать, слышу шепот:
— Мама... — вдруг говорит Ваншу, пробуя новое слово. — Можно я так тебя называть?

Не могу ответить — только крепко обнимаю её, чувствуя, как что-то щелкает в душе. Раненое место больше не болит — оно просто... заполнилось.

Десять лет спустя после удочерения Ваншу...

Во время эпидемии «Алого жара», охватившей столицу, я три недели лично ухаживала за больными, раздавая снадобья и утешая умирающих.

Третий день, как в висках стучит адский жар. Пальцы, только что менявшие компрессы больным, теперь сами дрожат от слабости. В покоях темно — я приказала закрыть ставни, чтобы никто не увидел...

Боги, как же больно...
Шёпот срывается с губ, пока я прячу окровавленный платок под подушку (слуги не должны знать).

Кашель разрывает грудь. В медном зеркале мелькает отражение — бледное, с лихорадочным румянцем. Неужели это я?

Я думаю о своих родных :
- Лань ещё так горяч...
- Мэй слишком добра...
- Двойняшки...
- Ваншу... ей всего 12...

Но хуже всего...

Бай Цзю Си...
Прижимаю его подарок — нефритового зайца — к губам:
Ты же обещал... не ломаться...

Вдруг дверь распахивается. На пороге — ОН. В глазах... о нет, он УЖЕ понял. Чувствую, как он хватает меня на руки — кажется, впервые за десять лет плачет.

Я уже не чувствую боли. Только его руки. Только шёпот: Нет-нет-нет...

А после в моем рукаве нашли — засушенный цветок с нашего первого свидания

Через 40 дней после её смерти. Он приказывает построить погребальную ладью, наполненную пионами (её любимыми цветами).

Бай Цзю Си

Сорок дней. Сорок ночей без твоего дыхания у меня за спиной, когда я пишу указы. Сорок восходов, которые больше не согревают.

Я больше не император.
- Ношу твой синий халат с вышитыми журавлями — тот самый, что ты так не любила ("Слишком простой для императрицы!").
- За завтраком — две пиалы. В твоей всегда три ягоды боярышника, как ты любила.
- По ночам пишу "Истинную историю" — ту, где ты кидала в меня подушками, а не склонялась в почтительном поклоне.

Сегодня я уйду.

Собрал детей во внутреннем дворе:
- Лань (уже с морщинами у глаз, как у меня) обнял впервые за годы: "Ты хороший отец. Лучше, чем я".
- Мэй (всхлипывает в рукав, точь-в-точь как ты) — твой веер с дырой от моего кинжала ("Тот самый, из-за которого мы поссорились на неделю"). Твоя мать бы гордились тобой.
- Ваншу (14, твоя копия ) — нефритовую печать: "Когда будешь править, вспоминай её смех"
- Сын (16, с моим упрямым подбородком) — меч: "Остриё — для врагов, ножны — для слабых".
- Двойняшки (оба уже с детьми) — колокольчики: "Чтобы ваши малыши не терялись, как вы в пять лет".

Потом иду к Ладье, кладу туда твои любимые вещи:
- Твой первый вышитый пояс (кривенькие журавли).
- Письмо внука Ланя с кляксами ("Бабушка, научи меня драться!")
- Половина нашей печати — чтобы ты могла ставить указы и на том свете

Затем иду надевать последний наряд:
- Алый ханьфу... Ты смеялась, когда я в нём поскользнулся на банановой кожуре
- Пионы с той самой клумбы, где мы впервые... "обсуждали государственные дела"

Слуги рыдают.
- Молчать! — кричу. — Вы же знаете, как она не любила слезы!"

Последний вздох:
- В руке — твоя сломанная заколка ("Это ты виноват, что не предупредил о повороте!")
- Губы шепчут: "Приготовь мне тот ужасный чай... я наконец-то совру, что он вкусный..."