Бесы: режиссерская версия

Глава 1. Швейцарский переплёт

Где-то в глубине коридора тихонько вздыхала чугунная печь и казалась единственным живым существом в санатории «Белый пик», кроме самого Петра, который стоял перед дверью Ставрогина и не мог заставить себя ни войти, ни уйти. За дверью — ни звука. Но это была не та тишина, какая бывает в пустых комнатах, когда в них никто не дышит. Там спали глубоко и дышали мерно, как зверь, утомлённый дневным бегом. Пётр знал, что Ставрогин не притворяется: он действительно спал, потому что никогда в жизни не притворялся ни в чём, и это было самое страшное в нём: он всегда был собой, даже когда хотелось бы, чтобы он был кем-то другим.

Пётр потянул створку бесшумно, подложив ладонь под кромку, чтобы не скрипнула. В кончики пальцев впились волокна необработанного дерева. На мгновение он замер на пороге, втягивая носом воздух. Пахло сыростью, старой штукатуркой и одеколоном, который Ставрогин неизменно возил с собой в маленьком гранёном флаконе и который теперь стоял на тумбочке рядом с пустым стаканом. За окном с плотными черными в темноте шторами накрапывал дождь. Лунный свет серебрил мелкие капли, усыпавшие стекло. Пётр воровато обернулся: не смотрит ли кто, и шагнул внутрь. Мягко перекатился с пятки на носочек, не издав ни звука. Он прикрыл за собой дверь, оставив лишь узкую полоску света из коридора, которая упала на паркет и растворилась в темноте.

Луна висела за окном так низко, что казалось, если протянуть руку, можно коснуться её ледяного края, и свет её просачивался сквозь неплотно задёрнутые шторы и ложился на кровать тонкими белыми полосами, похожими на свежие шрамы. В одной из таких полос лежал Ставрогин — он спал на спине, раскинув руки в стороны, будто принимал всё небо и всю ночь в себя. Одеяло сбилось к ногам, открыв его голое тело до пояса, так что бледная кожа ловила лунный свет и отдавала его обратно, делая Ставрогина почти прозрачным, как будто он сам был сделан из света и мог исчезнуть в любую секунду, если бы Пётр моргнул.

Светлые волосы разметались по подушке влажными прядями, тёмные широкие брови лежали ровно, как два птичьих крыла, готовых взлететь. Губы приоткрыты, мягкие и пухлые во сне и плотно сжатые в его вечной холодной полуулыбке днем. Ямочка на подбородке виднелась отчётливо: маленькая тень, куда не попадал лунный свет.

Пётр сделал ещё один шаг, и под его ногой скрипнула половица — звук показался ему выстрелом в пустой комнате, и он замер, не дыша, ожидая, что Ставрогин сейчас проснётся, поднимет свои тяжёлые веки и скажет что-то колкое, но Ставрогин не шевельнулся — он только чуть глубже втянул воздух носом, и его грудная клетка поднялась, отчетливее обрисовав ребра, и тени легли между ними, как полосы решётки, которая держит его в этом сне.

Зачем я здесь?

Ответ лежал где-то внутри живота, пульсировал там и мешал дышать. Когда Пётр был мальчишкой, он однажды застал отца за тем, чего не должен был видеть: тот стоял на коленях перед чужой женщиной, сжимал подол её платья и что-то шептал и всхлипывал, а она не двигалась, не дышала, только смотрела в стену пустыми глазами. Пётр тогда ничего не понял, но запомнил, как сжалось его собственное тело, как захотелось ударить отца, отхлестать его пухлые щеки. Неужели ему суждено превратиться в такого же нелепого слюнтяя?

Петр остановился у кровати и вдохнул воздух, настоянный на чужом дыхании, на запахе пота и чистого хлопка, и ещё на том горьковатом, неуловимом запахе, который всегда исходил от Ставрогина даже днём, когда он был одет и бодрствовал, и который Пётр мог бы узнать среди тысячи других запахов. Сладковато-пыльный с оттенком какао, напоминавший театральные портьеры и конфеты.

Он никогда не спит так глубоко.

Пальцы сами собой сжались в кулак. Мышцы спины затекли от напряжения: он стоял, боясь пошевелиться и разбудить спящего.

Что, если я сейчас приставлю нож к его горлу? Он даже не проснётся. Он просто захлебнётся кровью во сне. Никто никогда не узнает, что это был я.

Пётр смотрел на белую шею, открытую и беззащитную, и боролся с охватившим его желанием, тёмным и горячим — это было не желание убить, а желание прикоснуться, проверить, живой ли он, настоящий ли он, не исчезнет ли он под пальцами, если его коснуться. Он знал, что красивые вещи не могут быть настоящими. Слишком красивые — всегда обман, всегда ловушка. Это он выучил ещё в детстве, глядя на мать, которая улыбалась гостям, а потом часами не разговаривала с отцом. Но Ставрогин был слишком красив даже для этого правила, и Пётр не знал, что с этим делать.

И он коснулся.

Кончиком пальца — только самым краем, как будто пробуя воду так, чтобы не смутить ее поверхность — он провёл по широкой тёмной брови спящего, от внутреннего угла к виску. Тёплая кожа под пальцем, мягкая, чуть влажная от сна. Легкое щекочущее прикосновение соболиной шерсти к коже. Ставрогин был царственным даже во сне. Пётр задержал дыхание, чтобы услышать, как бьётся его собственное сердце, но оно забилось где-то внизу, в животе, и заглушило всё остальное.

Ставрогин чуть приоткрыл губы, и из его горла вырвался тихий звук, похожий на стон, и Пётр замер, не дыша, но Ставрогин не проснулся. Он просто повернул голову на подушке и шумно, по-мужски, всхрапнул. Звук этот, грубый и некрасивый, совсем не подходил к его белому, почти неземному лицу. Он разбил тишину, как булыжник разбивает стекло, и в следующее мгновение Ставрогин перевернулся на бок, подтянул колено к животу и уткнулся лицом в подушку. Его спина стала круглой, беззащитной, человеческой. Проступили крупные позвонки на пояснице, покрытой светящимися от пота мелкими волосками.

Пётр дёрнулся назад, как от удара. Его пальцы всё ещё помнили шелковое прикосновение брови, но очарование исчезло, и перед ним был просто человек, который спал, храпел и издавал звуки, которые совершенно не вписывались в его образ, не в то представление, которое Пётр носил в себе все эти месяцы, — не божество, не злодей, не абсолютная пустота, а просто тело, которое дышало, храпело и ничего не знало о том, что происходило у его кровати. В висках застучала кровь. Пётр не знал, чего он хотел больше: убить, вцепиться зубами в эту белую шею, которая теперь была открыта и беззащитна, толкнуть в плечо, сорвать одеяло — но его тело уже разворачивалось к двери, и он вышел так же бесшумно, как и вошёл, только на пороге остановился на мгновение. Прежде чем дверь закрылась за ним, он услышал, как Ставрогин снова всхрапнул. Этот незатейливый звук всколыхнул в нем такую волну злости, что Пётр чуть не хлопнул дверью, но удержался.