Без отражения

– Эржебет считает, что зеркало отражает душу, так появляется облик. А у нас нет душ, потому нет и отражений, – голос Элигора разносился на всю мрачную залу, хотя, конечно, и не имел эха. Оно и не могло последовать за его голосом – не посмело бы. И это при высоком своде залы и при том, что тут всего-то и располагался стол, несколько кресел, бюро…

Камин. Потухший лет сто назад, но сохранённый из какого-то прижизненного страха перед холодом.

– И это вместо приветствия? – нет, Рауль не удивился, какой смысл прощаться или приветствовать друг друга, когда время застыло? Оно идёт для живых, а не для них. Но всё же так не принято! Правила вежливости Элигор впитал с кровью своих древних предков, никто из которых даже предположить не мог чем закончит их потомок.

Как он осквернит всю их фамилию, как уйдёт во мрак и в кровь.

– И то верно, – Элигор отвернулся от зеркала, которого прежде Рауль здесь не замечал, но он не мог сказать было оно здесь, или появилось только сейчас? Мог лишь сказать, что оно красиво – в тяжёлой раме, потёртой временем, с ледяной безжизненной поверхностью. Нет, наверное его всё же сюда принесли – позади ещё можно было увидеть держатели – несуразные, отличные от зеркала. Мастер, создававший это зеркало в своё время, не мог предположить, что кому-то пришлось его таскать. – Приветствую тебя, мой друг.

Друг – это тоже из людского. Но лучше слова никто из них не придумал. Разве что – соратник?

Поневоле.

Они все были разными. Эржебет, например, была из знатного рода, но ещё при жизни с ума сошла и у людей о ней осталась дурная память. Сам Рауль жил тихо, мечтал о военной карьере – не вышло, а всё от того, что понесло его на подвиги в одиночку, в непроходную часть леса подле своей же деревни. А вот Элигор был из семейства, известного когда-то своими поэтическими и театральными работами – его род всегда славно жил при любом короле. Проклят был только Элигор.

И у каждого что-то было или оставалось за чертой, но это уже было неважно. Эржебет, не заговорившая бы с Раулем в жизни, в посмертии давно была преданным другом (о снова-снова!) Рауля.

Хотя Рауль и отбивался от такой дружбы.

– Другое дело! – фыркнул Рауль, – и я тебе давно говорю, что не стоит общаться с этой безумной. Она дурная. Даже по нашим меркам.

– Она довольно умна, – не согласился Элигор, но не согласился весьма вяло. Эржебет и правда выдавала и при жизни идеи такого рода, что их проклятый мирок трещал по швам, почти разоблачённый. Надо же было догадаться – купаться в крови молодых девиц?

Да так купаться, чтоб половины ванны к концу купания не оставалось.

– Неужели? – Рауль не скрывал смешка, – ей надо было убивать по десятку человек в год – никто б и не хватился. А она чего? Сотнями мучить начала. Да ещё и молодых ей подавай, да красивых. Дура.

Элигор не ответил. Он был непривередлив к пище и закончил свои годы относительно достойно, притворившись мёртвым в расцвете лет, потом выдал себя же за своего бастарда, внезапно узаконенного, и принял своё же наследство, где поселился затворником.

– Предосторожность, – объяснил Элигор, нарочно проиграв через десяток лет принятое поместье.

Рауль тогда только фыркнул.

– И привычка, – добавил Элигор, через вторые руки, конечно же – жалкие и смертные, возвращая себе, уже под другим именем, всё имение.

Рауль уже ничего не сказал. Элигор всё обставил очень ловко и сумел остаться без подозрений в убийстве при жизни, да ещё и имущество своё сохранил.

– Что она вообще тут делала? – вопрос был неуместный, но Рауль не принимал у себя Эржебет, хотя та и нарывалась. Для неё Рауль обитал в общем безымянном склепе, не больше. Эржебет, правда, предлагала ему поселиться у себя, обещая своё общество, но Рауль отбился. А вот Элигор, как и многие другие вампиры, не умели от её дружбы отдаляться.

Но ответ Элигора удивил.

– Она спрашивала, что я помню о смерти. Как я понял, что это случилось?

Рауль не сразу нашёлся что ответить. Не принято было среди вампиров обсуждать что-то подобное в редкие встречи. Нет, не говорили они друг с другом ни про смерть, ни про то, что ощутили, ни про то кто и когда их обратил. Просто факт: они вампиры и все друзья. А смертные – пища. Не раскрывай тайн вампирского мира и живи как умеешь!

– Я же сказал что она дурная, – напомнил Рауль.

Элигор печально взглянул на него, оставив без внимания безучастное, ничего не отражавшее из его черт зеркало.

– Что ты помнишь?

Рауль уже не ждал разрешения и сам сел в кресло. Зачем эти формальности? Они давно уже не люди, они выше их. Они будут дольше, чем люди и сделанные ими кресла.

– Мы никогда не говорили об этом, – сказал Рауль.

– Мы говорили о многом, но никогда не говорили о том, что помним. А она спросила. Волновалась. И я вот думаю – мы помним одинаковое?

– Не всё ли равно? – удивился Рауль. – Мы вышли из-под власти бога, но пришли к иной власти. Не знаю, от дьявола она или нет, но мы живём. Впрочем – мне скрывать нечего. Я помню резкий толчок в грудь, когда он меня укусил. Меня как будто бы выбило из моего тела, стало темно, но не знаю – надолго ли. Когда тьма расступилась, время уже шло иначе. Медленно, понимаешь?

– Он? – уточнил Элигор. – Знаешь, ты никогда не рассказывал кто тебя укусил.

– Это не имеет значения, – прервал Рауль. Он уже и сам успел выяснить кто это был. Во время вампирских приёмов он несколько раз встретил своего Творца. И тот узнал его, и Рауль показал своё знакомство. Они обменялись сначала обычным кивком, а затем его создатель спросил:

– Ты не очень на меня злишься? Ты видел мою охоту, и я не рассчитал…

– Ты мог меня просто убить, – заметил Рауль, тщетно пытаясь отыскать в себе хоть каплю ненависти.

Ничего! Пусто! потому что ненависть уходит куда-то со смертью.

– У тебя в глазах была тоска, смерть не принесла бы тебе покоя, но посмертие…– его творец не был даже смущён.