без права на будущее

Глава 1. Пятнадцать коробок и один рыжий беглец

Скрип черного маркера по плотному картону отозвался в пустой комнате странным, дребезжащим эхом. Я вывела размашистые буквы: «Книги и рамки. Кабинет», аккуратно закрыла колпачок и отбросила фломастер в сторону. Он покатился по старому дубовому паркету, глухо постукивая на стыках плашек, пока не уперся в плинтус.

Пятнадцатая коробка. Последняя.

Я села прямо на пол, прислонившись спиной к прохладной стене, и устало прикрыла глаза. В этой огромной квартире с неправдоподобно высокими потолками, типичной для венских домов конца девятнадцатого века, пахло пылью, старым деревом и дешевым упаковочным скотчем. Мой переезд в Йозефштадт — тихий, респектабельный район Вены — должен был стать началом новой главы, но пока он казался лишь хаотичным бегством на пепелище. В сорок один год упаковать двадцать лет своей жизни в пятнадцать картонных коробок — в этом не было ни величия, ни романтики. Только липкий страх перед будущим и ноющая пустота под ребрами.

— Мяу, — негромко раздалось справа.

Я открыла глаза. Трехцветная Лулу, моя старая пушистая любимица, устроилась на коробке с надписью «Кухня». Она аккуратно подогнула под себя лапы, обвила их хвостом и смотрела на меня своими мудрыми зелеными глазами с молчаливым сочувствием. Кошки всегда чувствуют, когда их хозяевам плохо.

А вот Оскар, годовалый рыжий оболтус со срезанным кончиком левого уха, сочувствия не проявлял. Он методично обследовал территорию. Его когти негромко цокали по паркету, пока он обнюхивал углы, заглядывал за радиаторы отопления и совершал короткие прыжки на подоконники, проверяя прочность двойных деревянных рам. Для него это было приключение. Для меня — капитуляция.

Я потянула себя за край старой серой футболки. На левом плече красовалось засохшее бледное пятно от акриловой краски — напоминание о моих былых попытках рисовать, заброшенных много лет назад ради создания «идеального семейного очага». Поношенные джинсовые шорты врезались в бедра, волосы были стянуты на затылке дешевым пластиковым крабом темного цвета, а на босых ногах виднелись серые полосы от дорожной пыли. Я выглядела в точности так, как себя чувствовала: уставшей, потрепанной жизнью женщиной, которую выбросили на обочину.

Перед глазами снова, уже в сотый раз за день, возникла дневная сцена в кондитерской на углу Йозефштедтер Штрассе.

Я зашла туда всего на пятнадцать минут, чтобы сделать глоток ледяной воды и спастись от удушающего июньского зноя, который плавил венский асфальт. И увидела их. Стефан сидел у окна, залитого солнцем. Мой муж. Мужчина, с которым мы делили быт, планы, постель и воспитывали дочь. Он выглядел безупречно, как и всегда: льняная рубашка пастельного оттенка, дорогие часы, ухоженные руки. Напротив него сидела Лаура. Двадцать четыре года. Тонкие запястья, сияющая кожа без единой морщинки и округлый, уже заметный под легким платьем живот, который Стефан бережно, почти благоговейно поглаживал своей ладонью.

Тот жест убил меня окончательно. За все двадцать лет нашего брака он никогда не смотрел на меня с таким трепетом. Наш развод, оформленный тихо и без скандалов полгода назад, казался мне кошмаром, от которого я вот-вот проснусь. Но сегодня, глядя на его пальцы на животе Лауры, я поняла: кошмар — это моя реальность. А Стефан уже давно живет в своей новой, чистой и счастливой сказке, где мне нет места даже в качестве воспоминания.

Экран телефона на полу беззвучно моргнул. Я протянула руку и взяла мобильный. Сообщение от Эммы.

«Мама, я устроилась в общежитии в Берлине! Тут шумно, но комната уютная. Как твой переезд? Ты уже на месте?»

Я с трудом сглотнула сухой ком, вставший в горле, и заставила свои пальцы быстро набрать ответ: «Да, милая, всё отлично! Уже распаковываю коробки. Квартира очень красивая, Оскар и Лулу в восторге. Удачи тебе завтра на первой лекции!»

Я нажала «отправить» и отбросила телефон на коробку. Лгать собственной дочери было невыносимо, но еще невыносимее было признаться ей, что её мать сейчас сидит на полу в чужой квартире и едва сдерживает рыдания, чтобы не напугать кошек. Эмма заслуживала свою новую, яркую студенческую жизнь в Берлине без груза маминых слез и маминого одиночества.

Слеза все-таки сорвалась с ресниц и оставила влажный след на пыльной коленке. Я сердито вытерла лицо тыльной стороной ладони. Хватит. Нужно взять себя в руки.

В комнате становилось невыносимо душно. Венский июнь в этом году выдался аномально жарким: термометры показывали двадцать восемь градусов даже к вечеру, а старинные кирпичные стены Altbau, хоть и защищали от полуденного солнца, к ночи превращались в настоящую печь. Я поднялась на ноги, подошла к высоким двустворчатым дверям, ведущим на балкон, и с трудом повернула тяжелую латунную ручку. Дерево тихо скрипнуло, впуская в комнату слабый поток вечернего воздуха, пахнущего сухой листвой и раскаленным камнем. Где-то вдалеке, за пределами нашего тихого переулка, глухо звякнул колокольчик трамвая.

Я вышла на балкон, опершись ладонями о кованые черные перила. Внизу, во внутреннем дворике, было тихо и темно. Окна соседних квартир светились мягким желтым светом, из какого-то окна доносился тихий стук посуды и приглушенный смех. Люди жили своей обычной, размеренной жизнью.

Рыжая молния мелькнула у моих ног быстрее, чем я успела среагировать.

— Оскар, нет! — испуганно выдохнула я.

Но было поздно. Этот мелкий пушистый террорист, обалдевший от новых пространств и запахов, с легкостью протиснулся сквозь прутья кованого ограждения прямо на балкон соседней квартиры. Наши балконы были разделены лишь легкой деревянной перегородкой, задекорированной плющом, и внизу оставался зазор шириной чуть больше ладони. Оскару этого хватило с избытком. Он победно мяукнул, задрал хвост трубой и скрылся в темноте соседского балкона, шурша сухими листьями плюща.

— Оскар, вернись! Иди сюда, глупый кот! — прошептала я, боясь закричать на весь двор.

Я попыталась просунуть руку под перегородку, но мои пальцы лишь поцарапались о сухие ветки. Из приоткрытой балконной двери соседней сорок пятой квартиры не доносилось ни звука, внутри царил полумрак. Сердце забилось где-то в районе горла. Третий этаж. Если этот глупый рыжий дурак испугается и сорвется вниз, на каменную мостовую двора...