Без права на прощение

Глава 17.

Зазвучала моя музыка, и я вышла к зрителям из тьмы. С как всегда прямой спиной, пустым взглядом, и лицом, не выражающим ничего. Может быть, именно поэтому я так и не стала любимицей публики. Не была ни "кошечкой", ни "богиней огня", как другие девочки. Не играла ни одну из этих ролей. Просто делала то, что умею — механически отточенный танец.

Сладкий кальянный дым заполнял зал. Толстосумы в первых рядах шелестели купюрами, плотоядно облизываясь. Зеркала на стенах множили меня — в три, в пять, в двадцать отражений.

Я начала танцевать, но тут же шест выскользнул из ладони. Я едва не оступилась. Потому что в одном из зеркал, как вспышка, мелькнул взгляд.

Тот самый.

Сердце заколотилось в груди, на лице мелькнул испуг. Кто-то, может, и заметил, но я тут же продолжила, как будто ничего не произошло.

Потому что подобное случалось со мной не впервые.

Я уже видела его глаза — у прохожих, в окнах метро, в толпе, в спешащих мимо мужчинах. Узнавала. Замирала. Хотела броситься к нему. А потом накрывало горькое осознание — снова не он. Просто кто-то с похожим разрезом глаз, линией подбородка, изгибом бровей. Мозг дорисовывал недостающее сам, потому что мне очень хотелось когда-нибудь вот так случайно его встретить.

Я привыкла. Раньше каждый такой взгляд одним ударом вышибал из моих легких воздух. А теперь — ничего. Только лёгкий укол под рёбрами. И то — не факт, что это не просто от стягивающего белья.

Усилием воли я заставила себя перестать реагировать на этот подлый зрительный обман, выбивающий из-под моих ног землю.

Я крутилась у шеста, скользила по нему спиной, цеплялась ногами. Зал был погружен в полумрак, и видно было только первые два ряда. Всё остальное терялось в дымке.

Закончив вертеться, я опустилась на пол, раздвинула ноги, выгнулась, вытянулась на полу и подняла глаза — туда, в темноту зала.

И вдруг…

Снова поймала на себе этот чертов взгляд.

Но теперь — уже не в зеркале.

Он смотрел прямо на меня.

Сквозь дым, сквозь тьму, сквозь года.

Будто не было нашего обреченного прощания, этих бесконечных одиноких месяцев, этого московского холода. Не было всего того, что разделило мою жизнь на "до" и "после", что сделало само мое существование бессмысленным.

Я застыла на сцене, не в силах пошевелиться. Парализованная мыслью, что если это снова окажется обманом, то очень скоро мне будет невыносимо больно.

Сцена подо мной как будто дёрнулась. Чуть сместилась. Пошла трещинами под каблуками. Я даже не сразу осознала, что дышу ртом. Что грудь вздымается слишком резко, будто меня выдернули из воды.

Я не могла отвести взгляда.

Он был все тот же, но одновременно с этим совершенно другой.

Более резкое, словно высеченное из камня лицо, четко очерченные скулы, синяки под глазами и… шрам. Широкий шрам на скуле. Волосы короче. Лицо — будто обожжённое жизнью, но всё равно… родное.

Ник.

Мой Ник.

Он стоял среди посетителей клуба и смотрел на меня точно так же, как я на него — будто весь мир вокруг нас исчез.

Всё внутри меня сжалось до одной-единственной спасительной мысли: это сон. Это игра подсознания. Очередная галлюцинация, только слишком яркая. Слишком настоящая.

Но он шевельнулся. Губы дрогнули. Живой.

Я сорвалась со сцены, даже не думая о том, что нужно закончить номер. Да пропади он пропадом этот номер и эта сцена! Кто-то крикнул мне что-то вслед, но я уже не слышала. Мне было всё равно. Пусть оштрафуют. Пусть выгонят. Пусть сегодня же выкинут на улицу — мне было плевать.

Сердце билось где-то в горле. Ноги не слушались. Я кинулась ему на шею. Прижалась всем телом — к груди, к шее, к знакомому запаху его кожи, от которого у меня сразу закружилась голова. Мои пальцы судорожно сжались на его куртке. Я прижалась лбом к его щеке, губами к его шее, не зная, смеюсь я или плачу, потому что всё это нахлынуло одновременно.

Мир только что сделал невозможное — вернул мне его.

Я не осознавала, что вокруг — десятки глаз. Что продолжает играть моя музыка. Я даже не чувствовала своего тела — только сердце, которое било с такой силой, будто сейчас взорвётся, и тепло, которое расползалось от его рук, от его дыхания, от одного того факта, что он — здесь.

Я не могла остановиться. Не могла оторваться. Как будто все эти месяцы, все эти дни, ночи, недели, в которых я пыталась выжить — всё это нужно было только ради этого мгновения.

— Ник... — сорвалось с моих губ.

Я прижималась к нему и повторяла про себя. Мой. Мой. Мой!

Он тоже притянул меня к себе. Его рука сдавила мое плечо, словно он хотел вжать меня в себя, спрятать, скрыть. Это было мгновение. Плотное, рваное, полное пульсации крови в ушах и жара его тела, по которому я так тосковала. Потом он наклонился, притянул меня за шею к себе так близко, что его губы коснулись моего уха. И тихо произнес:

— Вали отсюда. Сейчас же. Скоро здесь начнётся стрельба.