Без права на счастье

Пролог. Ноябрь 94го

Босиком по первому льду – больно, колко, холодно. Но он выкинул новые туфли еще в клубе.

- Что за блядская обувь. Ты стриптизерша? – подхватил за лакированные ремешки и швырнул в мусорку.

Тогда Верка даже головой не мотнула. Не могла. Смотрела под ноги, лишь бы опять не вляпаться в кровищу и шла, как на автомате, за мужчиной в черном пиджаке.

Теперь этот пиджак на ее плечах. Надет насильно и застегнут на все пуговицы со словами:

- Замерзнешь, дура! Там минус пять и холодает.

И как такая забота сочетается с тем, что ее привезли в незнакомый район, вытащили из машины и заставили топать босой с парковки до хрущебы, где только в паре окон горит свет?

- Со мной переночуешь. На вашей хате обыск, а под мамкино крылышко такого птенчика отпускать нельзя.

«Со мной», - звучит приговором. Хорошо хоть он один, в клубе-то явно ее собирались пустить по кругу или разом отыметь во все щели.

Рот бандита дергается недобро:

- Ножками шевели быстрее. Раз-два, раз-два. Лишние вопросы соседей меня не порадуют и тебе добра не принесут, поняла?

Верка ускоряется изо-всех сил. Но тело подводит, спотыкается, грохается коленями об истертые ступени перед подъездом.

- Больно? – с неожиданным участием интересуется провожатый и тянет руку помощи, но она лишь шипит в ответ. За минувшие недели ее так часто лапали и избивали, что пара новых ссадин – фигня. А вот еще одни руки на себе она уже не выдержит. При этом как овца на закланье идет с практически незнакомым и явно опасным мужчиной в его квартиру в каком-то богом забытом «чертигде» глубоко за полночь. Еще адски хочется пить. Убила бы за стакан воды, или отсосала, или отдалась. Похер, лишь бы утолить жажду.

- Пить… - Верка встает, цепляясь за кожанку провожатого. Тот кривится. Видок у девки отменный – побитая и потасканная сучка в рваных чулках, юбке, едва прикрывающей задницу, пиджаке в который влезут две такие как она, надетом поверх блузки, больше тянущей на лифчик – до того коротка, тесна и едва скрывает сиськи. Классные, кстати. Все это мужчина отмечает походя, дергая свою добычу вверх, задирая мокрый от слюней и слез подбородок и разворачивая лицо в потекшей косметике к тусклому свету фонаря у подъезда. В огромных глазищах этой овцы зрачки во всю радужку.

- Твою ж мать! Под чем ты, ляля? – но вместо ответа девка тянет заевшей пластинкой:

- Пить. Пить. Пить…

- Пошли. Будет тебе сейчас и пить, и спать и прочие тридцать три удовольствия.

Верка не помнит и не понимает, как поднялась на четвертый этаж. Кажется, несколько раз она висла на перилах, порывалась рухнуть в пролет, оседала вдоль стены и даже ползла на карачках. Ее толкали, тянули, уговаривали, а под конец, волокли как мешок картошки. Теперь же она сидит в ярко освещенной прихожей на полу, поджав колени к подбородку, и трясется точно припадочная.

- Раздевайся и на кухню, - бросает сопровождающий. Вешает куртку на вешалку и проходит по коридору направо. Слышится звук льющейся воды.

Пить! Единственное желание и главный ее мотив. Верка пытается встать, но ноги подкашиваются раз за разом. Тогда она ползет, только у порога кухни находя силы подняться на четвереньки. «Позорище!» – мелькает в воспаленном мозгу. Впрочем, ей плевать – на стыд, достоинство, красоту, честь и мнение этого жуткого мужика с резким, будто высеченным из камня лицом. Единственное желание – пить. Ну и жить почему-то все еще хочется, хотя сил и воли на это почти не осталось.

Спаситель (если его можно так называть) стоит со стаканом в руке. Вода! Верка ускоряется, утыкается в ноги, трется лицом о грубую ткань джинсов и скулит. Круглая таблетка, шипя, падает на дно стакана. Девушка дергается. Непонятной дряни в ней уже по горло и выше. Пытается отползти, но мужчина хватает за волосы, задирает голову и вынуждает смотреть в глаза:

- На, выпей. Полегчает.

Но Вера отчаянно мотает головой - она помнит - две пары рук, грубость, силу, боль - плату за один глоток дури.

- Пей, говорю! Это обычные витамины. В тебе, и так дряни намешано, а это быстрее в чувство приведет, - в подтверждении слов сам делает глоток. Хотя, что это доказывает? Может он чертов торчок?

Плевать. Она пьет, жадно, до дна, обливаясь и жалея каждую пролитую каплю.

- Еще, - хрипит, вновь утыкаясь в ноги Герману. Герман. Имя всплывает в памяти само собой.

- Герман, еще пить… - вновь трется щекой о бедро.

- Вспомнила? – кривится с нескрываемым отвращением и наливает второй стакан с очередной таблеткой. В этот раз не поит – дает в руки, а когда она допивает, командует:

- Раздевайся и марш в ванную! – вытаскивает из ящика большой черный мешок для мусора. – Шмотки складывай сюда.

- И это? – Вера уже сняла мужской пиджак.

Герман кивает, замечая с сожалением:

- От говна, из которого я тебя вытащил, уже не очистить. Хоть и жаль, почти новый был.

Сил подняться по-прежнему нет. Верка елозит по полу, стягивая чулки, вылезая из юбки. Остается в треугольнике стрингов и топе.

- Догола! – приказ рубит воздух. Она подчиняется. Та дрянь, что все еще течет в крови лишает воли, подавляет личность. Веры Смирновой нет – если грязная шлюшка, с которой любой может сделать все что захочет. А что захочет спасший ее от мучителей даже представить страшно. Он возвышается каменной глыбой, равнодушно наблюдая, как Верка корчится – голая, жалкая – у его ног.

- Прикажу отсосать, отсосешь? – усмехается внезапно, делая шаг вперед. А она, утратившая остатки стыда в разукрашенном следами побоев и издевательств теле, ползет навстречу, тянет руки к ширинке и уже покорно отрывает рот.

- Скополамин*(наркотик, растительного происхождения, лишающий воли. Использовался, как сыворотка правды), что ли… - прикусывает губу, одновременно отбрасывая девичьи ладони и заглядывая в устремленные на него покорные глаза.

- Что ж ты, зайка, при первой встрече мне все не рассказала? – подхватывает под пояс и волочет легкой тряпичной куклой в ванну.