Без семьи я никто

Тогда мне было больнее всего в жизни…

Диана — младшая дочь семьи Поповых.

Если кто-то спросит меня: «Когда в жизни мне было больнее всего?», — я точно не назову ни тот день, когда ушла мама, ни тот день, когда нас бросил и отец. Я назову 4 октября 2017 года.

У каждого бывают переломные дни — те, когда внутри что-то меняется, и ты будто входишь во взрослую жизнь. Но для нас троих этот день не стал днём взросления — он стал днём старения.

Несколько запутанных ошибок, несколько неправильных людей — и вот наш крах. С того дня не было ни одного дня душевного покоя.

Меня зовут Диана. Мама назвала меня так в честь Принцессы Уэльской — она так любила Принцессу Диану, так восхищалась ею… но так и не смогла хотя бы чуть-чуть так же любить и свою собственную дочь.

Было ли мне обидно, когда она ушла? Да. Тогда и мне, и моему старшему брату, и сестре было не просто больно — невозможно больно. Мы плакали, когда она собирала вещи, и умоляли её не уходить.

— Я ненавижу вас! — кричала она. — Я ненавижу вашего отца и вас! Всё, я так больше не могу! Из-за вас у меня закончилась жизнь! Я не живу своей жизнью! Я устала, я тоже человек, я не могу больше так. Вы высосали из меня все силы! Вы то голодные, то плачете, то ругаетесь, то у вас что-то болит… А я? А как же я? Почему я должна терпеть вас и вашего вонючего отца? Он не помогает мне, днями напролёт пьёт со своими дружками, а я должна терпеть его детей, заботиться о нём, готовить ему, убирать этот полуразрушенный дом… Всё, хватит! Я не рождена жить в нищете и проблемах. Я так больше не могу. Всё… Всё! Я ухожу…

А мы — трое пятилетних, наивных детей — не понимая, о чём говорит наша мама, стирали слёзы, обещая, что больше не будем плакать, жаловаться или ругаться. Мы даже звука не издадим — лишь бы она не ушла… Но кто может остановить женщину, которая не должна была и вовсе стать матерью?

Да, я жестокая. Да, я чрезмерно черствая. Но я никак не понимаю: почему люди, которые действительно достойны иметь детей, добрые люди — живут без плода, без радости? А такие, как моя мама… рожают сразу троих. Разве этот мир справедлив?

В тот день наша мама просто взяла и ушла. Я не могу забыть, сколько дней моя старшая сестра Дария плакала по ней. От тоски у неё поднялась высокая температура. Брат делал вид, что с ним всё в порядке, всеми силами сдерживая слёзы. А я? Я уже не помню. Кажется, я просто молчала, не понимала и всё думала, что она вернётся. Пока не узнала, что у неё родился сын от другого мужчины. Пока однажды, по иронии судьбы, не увидела её с этим сыном. Тогда я возненавидела её. И весь этот мир. Слово «мама» перестало быть тёплым и родным — оно стало самым тяжёлым и горьким словом в мире.

Если спросить меня, кого из родителей я ненавижу больше — отца или мать?

Я скажу: мать. Отца я могу простить. Её — нет.

Сестра говорит, что, несмотря ни на что, когда-нибудь, если мама вернётся, Дария её примет и простит. А я? Я знаю: не смогу. Помогу, не оставлю её, как мама оставила нас. Но простить — нет.

Правда в том, что наша мама не вернётся никогда. И ей не нужно — ни наше прощение, ни наша боль. Она живёт сейчас той жизнью, о которой мечтала — как настоящая принцесса из сказки. Мы действительно мешали ей. Ну что ж. Пусть хотя бы одна из нашей семьи живёт жизнью мечты… и не страдает так, как мы.

Отец держался с нами ещё один год после ухода мамы. Мы несколько дней плакали, а потом просто замолчали и смотрели на него — тихие, настороженные. Будто наши маленькие сердца понимали: если мы будем капризничать, если будем мешать, то и он устанет и уйдёт от нас.

И он правда устал. Намного раньше, чем мы думали.

Однажды я услышала разговор отца с тётей — женой дяди. После ухода мамы она приходила к нас почти каждый день и помогала, как могла. Вот она была нам матерью, а не та женщина, Ирина.

— Борис, — говорила тётя Мария, — я помогу, чем смогу. Если понадобится — я возьму к себе Диану и Дарию. Только ты не оставь детей. Не поступи с ними так же, как она… язык не поворачивается назвать Ирину матерью. Как можно бросить детей, а? Скажи, как можно? Даже животные так не поступают. Что за человек она такая? Что за…

— И не нужно её называть, — перебил отец. — Ни один человеческий язык не найдёт слов, чтобы описать Ирину. Скажи, Мари… я был плохим мужем?… Да, мы не жили богато, но ведь не голодали. Да, иногда я слишком увлекался… но из-за этого бросить детей? Ты видишь, в каком состоянии моя Дария? Она даже есть не может. Те двое хоть как-то держатся, но Дария — самая мягкая. Для неё мать была всем миром. Я не знаю, что ей отвечать, когда она спрашивает: «Когда вернётся мама?» Я лгу, говорю: «Скоро», но сам знаю — она не вернётся. И я зря даю дочери надежду. Что бы ни случилось… я не поступлю, как она. Детей я не оставлю.

После этих слов я была уверена: мой отец так не поступит с нами, как сделала мама. Но… Мы надоели и ему. Он оставил нас в доме дяди и уехал работать в Петербург. Он не взял нас с собой — якобы чтобы не таскать по школам, потому что собирался часто менять города. Но и это оказалось ложью. Как и мама, он тоже нашёл другую семью и женился во второй раз.

А мы трое жили в доме дяди. Его жена любила нас, а сам дядя даже не смотрел в нашу сторону. Иногда мне казалось, что он даже не знает наших имён, потому что никогда не называл нас по имени. Когда мы с сестрой играли, он лишь говорил:

— Эй, девочка.

И мы обе поднимали головы, пытаясь понять, кого он зовёт.

Мы были брошены родителями. Нас не любили. С такими мыслями мы должны были вырасти. Но нет. Мы выросли с мыслью, что у нас есть мы трое, и этого нам достаточно. Мы были не разлей вода. Каждый день я говорила:

— Дария, я тебя люблю, Куколка.

И всегда целовала её. Она выросла замкнутой, поэтому я даже на уроках обнимала и целовала её силой. Она делала вид, что не любит обнимашек, но я знала — она радовалась. Хоть так она не почувствовала себя брошенной. Поэтому я обнимала её так часто, как могла.