Без тебя я никто

Глава 1. ПРОЩАНИЕ С ТЕНЬЮ

Мост опустел к полуночи.

Водолазы ушли последними — усталые, промокшие насквозь, с пустыми руками, которые так и не сомкнулись вокруг того, ради чего они спускались в воду. Следователи из Москвы, которых вызвал Руслан, закончили осмотр — сделали замеры, сфотографировали каждый след, каждую царапину на перилах, каждую трещину в асфальте, будто надеялись найти там разгадку, которой не существовало. Всё, что могли, зафиксировали, хотя сами не знали зачем, потому что и так всё было ясно: она прыгнула, вода приняла её, течение унесло, и никакие замеры не вернут её обратно. Скорая уехала ещё засветло — не пригодилась, не для кого было раскладывать носилки и готовить капельницы, некому было ставить уколы и слушать сердце, которое уже остановилось. Полицейские свернули оцепление, погрузились в машины и растворились в ночи, и только мигалки на пустой трассе продолжали бессмысленно кружить, будто надеялись, что ещё кого-то спасут, будто отказывались верить, что всё кончено, что точка поставлена, что смерти больше нет, а есть только жизнь, которая продолжается без неё.

Кирилл сидел на краю моста. Не на асфальте — на бетонном парапете, свесив ноги вниз, туда, где в черноте воды отражались редкие звёзды, холодные и далёкие, как всё, что осталось в его жизни после того, как она оборвалась. Он сидел так уже восемь часов, не двигаясь, не мигая, почти не дыша — просто сидел и смотрел, как течёт вода, как уносятся последние минуты того дня, который разделил его жизнь на «до» и «после». Не ел, не пил, не говорил. Артём подходил несколько раз — приносил воду, кофе, — Кирилл не брал. Не видел. Не замечал. Он смотрел в воду и ждал. Чего — не знал. Её всплывшее тело? Знака? Чуда? Вода текла равнодушно, беззвучно, ничего не возвращая, и этот её покой был страшнее любого крика, любой бури, потому что он означал одно: ей всё равно.

Следователи подходили с вопросами — он молчал. Капитан Родионов, лет сорока с усталыми пронзительными глазами, которые видели слишком много смертей, чтобы ещё чему-то удивляться, осторожно коснулся его плеча. Кирилл стряхнул его руку, даже не повернув головы, даже не вздохнув — просто стряхнул, как назойливую муху, которая мешает смотреть в пустоту. Родионов вздохнул, отошёл, махнул своим — не надо, не сейчас. Артём объяснял — потом, завтра, дайте ему время. Но времени не было. Была только вода, только она, только её последний взгляд — синие глаза с белыми пушинками, которые он будет помнить до последнего своего вздоха.

Под утро, когда небо над горизонтом начало сереть, окрашивая облака в бледно-розовый, будто сама природа стеснялась своей красоты перед лицом смерти, Кирилл встал. Ноги затекли, занемели, пальцы потеряли чувствительность — он не почувствовал ничего. Артём подошёл к нему, положил руку на плечо, и это прикосновение было единственным, что ещё держало Кирилла в этом мире.

— Пора, Кирилл. Поехали домой. Руслан пригонит её машину, — сказал Артём, и голос его звучал тихо, почти виновато.

— К её дому пригоните, — еле слышно, срывающимся шёпотом сказал Кирилл.

— Хорошо.

Кирилл сел за руль своего внедорожника, завёл двигатель и уехал. Не попрощался, не посмотрел в зеркало. Он не поехал домой. Не к себе. Не в пустой пентхаус, где его ждали только холодные стены. Он поехал к ней. В её квартиру.

---

Ключи были у него всегда. Сколько бы она ни прогоняла его, сколько бы ни запрещала приезжать — он приходил сюда когда хотел. Ему нравилось быть в её пространстве без неё: чувствовать её запах, перебирать её вещи. Теперь эта привычка стала его единственной реальностью.

Он вошёл в прихожую. Не включил свет — зачем? Он знал эту квартиру наизусть, каждую трещину на стене, каждую книгу на полке, каждую царапину на паркете. Он почти шёл с закрытыми глазами — потому что смотреть было больно. Везде — она. Её вещи, её запах, её жизнь, которая ещё не успела выветриться.

Он прошёл прямо в спальню. Зажёг свет — и в глаза сразу бросился его пиджак, который висел на вешалке. Тот самый, который он накинул на её обнажённое тело несколько дней назад, когда увозил её из клуба, когда она дрожала от холода и его прикосновений. Она не выбросила его. Она бережно повесила его, разгладила складки, оставила висеть.

Он подошёл ближе, провёл по полам рукой и наткнулся на тонкий, почти невесомый материал. Снял пиджак, кинул на стул и замер. На той же вешалке, под пиджаком, висела её шёлковая ночная сорочка — чёрная, на тонких бретельках, та самая, которую он украл несколько месяцев назад, а потом вернул с дыркой от пули в первый день войны. Она хранила её всё это время.

Его маленькая Ника... Он никогда не называл её так вслух, но здесь, в тишине её спальни, где воздух был тяжелее от невысказанных слов, он мог позволить себе эту нежность. Она была маленькой — ростом, возрастом, той своей хрупкой, настоящей сутью, которую прятала за колючей сталью ненависти и насмешек. И эта маленькая, испуганная девочка, так отчаянно игравшая роль неприступной принцессы, пыталась через вещи соединить их. Не через слова, которых она так боялась и не умела говорить. Не через поступки, которые становились оружием в их бесконечной войне. А через вещи. Через молчаливых свидетелей её настоящих чувств.

Вот она, разгадка, висящая перед ним на одной вешалке. Её шёлковая пижама — чёрная, нежная, с тонкими бретельками, той ткани, что помнит жар её тела, — под его грубым, мужским пиджаком из плотной шерсти. Он представлял её: как она, оставшись одна в этой комнате в то последнее утро, снимала пиджак с вешалки. Как прижимала его к лицу, вдыхая затаённый, почти ушедший запах его одеколона, сигарет, той самой жизни, от которой она так отчаянно бежала. Как потом, осторожно, почти благоговейно, повесила их на вешалку. В её воображении они были рядом. Он — её защита. Он — то, ради чего стоило прожить ещё один ненавистный день. Она искала защиты. В его вещах. В его следах, оставленных в её мире. В его молчаливом присутствии, которое она сама же и запретила. Она искала тепла, которого была лишена. Она искала того, кто никогда не умел согревать.