Без выхода

ГЛАВА 2: ЧУЖОЙ

ГЛАВА 2: ЧУЖОЙ

Мне снился сон, глубокий непонятный сон. Перед глазами мелькали тёмные, благородные земли, где жили люди и рогатые существа. Их союз процветал, строились поселения, рождались дети, убирались поля, потом появились всадники, жгли деревни, убивали всех на своем пути. Они сеяли хаос и жестокость. Человек в короне молился у алтаря и слезно просил помощи у кого-то свыше, время шло и «царь» видя, что он обречен, решил предать свой народ, в тот же миг земля опустела, раскололась, и царь обратился в камень, а люди, жившие, в той стране превратились в тени с красными глазами.

Резкий треск разорвал тишину. Печь рядом вздрогнула, жар ударил в лицо, и колючее одеяло упало на пол. Сердце билось быстро.

— Где я? Что это было? — прохрипел я в потолок, вскакивая с кровати.

— В чем дело Серафим? — сухо спросил Торс. — Ты дома, в гостях у нас.

— Сон… плохой сон приснился — проговорил я себе поднос, покачивая головой в стороны.

Я даже сначала не придал значения тому, где я нахожусь, словно вчера не было никакого перемещения в другие миры или измерения, во что мне слабо верилось даже после осознания всех «масштабов» проблемы. Я где-то в глубине себя считал, что надо мной шутят, что вот-вот кто-нибудь выскочит и скажет, попался? Ловко мы тебя разыграли. Вот только проблема в том, что разыгрывать меня было некому, да и незачем. В любом случае, как бы там ни было, я должен найти ответ на два интересующих меня вопроса: как я сюда попал и как мне вернуться домой.

Комната была тёмной, воздух — тяжёлым, пахнущим печным дымом и пеплом. На полу лежала моя куртка, ещё влажная. Рядом — сложенная стопкой одежда. Я дотронулся — грубая ткань, шероховатая, будто мешковина. И тут послышался голос Марты:

— Это тебе, не стесняйся, одевай. Твои вещи совсем никуда не годятся — замерзнешь в них.

Я поблагодарил, натянул штаны и рубаху. Всё чесалось, давило подмышки, сидело криво. На вид — сказать честно, как будто с помойки достал, но сухо и тепло, уже за это можно было быть благодарным.

На кухне Торс молча жевал хлеб. Марта мешала кашу. Торстен стоял у окна. Он повернулся, бросил мне на стол пару тусклых монет:

— На папиросы. У нас на площади есть лавка, называется «У Берга».

Я кивнул, поблагодарил ведь деньги они и в аду деньги, особенно когда твои последние сигареты испарились вместе с рассудком. Торстен только пожал плечами. Всё было как-то… буднично. Казалось, для них я здесь жил уже неделю, стал привычной тенью в углу. Но стоило выйти за порог — как всё снова напомнило: я чужой.

Деревня оживала. Люди таскали воду, стучали молотками, перекрикивались через заборы. Но стоило мне пройти — разговоры стихали. Кто-то оглядывался. Кто-то бросал косой взгляд. Женщина с корзиной хмыкнула, прошипела что-то мужику рядом. Он глянул на меня как мокрую псину и что-то пробурчал себе под нос.

Я шёл, не поднимая глаз. Мимо дома, где вчера в окне горел свет. Мимо курятников и собаки, что лаяла, пока я не скрылся за поворотом. Мимо запахов навоза, мокрой земли, дыма от костров. Деревня жила своей жизнью. А я — вроде, как и среди них, но не с ними.

— Черт, да я же не просил попадать сюда! — внутреннее возмущение начинало нарастать, но тут же угасало, как вспышка спички на ветру. Всё это было слишком абсурдно, чтобы по-настоящему злиться.

Я разжал кулаки, которых сам не заметил, как сжал. Ну и что теперь? Кричать на деревья? Топать ногами, пока местные смотрят, как на сумасшедшего?

Ладно, — подумал я, пнув камешек. — Пока не придумаю, как выяснить что к чему... буду делать вид, что так и надо. В конце концов, не валяться же в этой грязи, ревя как дитя. Пусть думают, что я просто молчаливый. Но лучше эта полу-притворная жизнь, чем полная беспомощность. Хуже точно не будет.

Я достал монеты, подаренные Торстеном, перебрал их в пальцах. На одной было странное клеймо — не то птица, не то дракон.

— У Берга, говорил... Ну что ж, начну с этого. Раз уж решил играть по их правилам.

И, сунув деньги обратно в карман, я зашагал к площади, стараясь идти так, будто знал дорогу. Лавка была на углу. Маленькое здание с выцветшей табличкой. Я подошёл, стараясь выглядеть уверенно, но внутри было как-то неловко. Из-под двери тянуло сладковатым дымком — не табак, а что-то другое. Травы? Коренья?

Открывая дверь, я не знал, чего ждать. Ни цен, ни слов, ни правил. Я был чужаком. И все это знали. Я толкнул дверь лавки. Скрип. Внутри пахло сушёными травами, древесной смолой и чем-то сладковатым — не табаком, а скорее мёдом или сушёными ягодами.

За прилавком стояла девушка. Лет восемнадцати, не больше. Светлая коса, перекинутая через плечо, серый холщовый сарафан, закатанные по локоть рукава. Красивая. Не деревенской грубоватой красотой, а какой-то... другой. Чистой, что ли.

Она подняла глаза — серо-голубые, как дымка над рекой по утрам.

— Доброе утро, Вам что-то нужно? — спросила она. Голос тихий, но чёткий.

Я вдруг осознал, что стою, как дурак, уставившись.

— Сигареты, — выдавил я. — То есть, папиросы.

— Какие? — она слегка наклонила голову.

— Аа какие... есть?

Девушка улыбнулась уголком рта — не то смеётся, не то удивляется.

— Есть крепкие, с дымком, а есть с добавкой трав, для горла мягче. Вам какие?

Я потянулся к карману, высыпал монеты на прилавок.

— Дайте... крепкие.

Она взяла одну монету, повертела в пальцах.

— Вы не здешний.