Бездарная в Академии, или чужая невеста Дракона

Глава первая

– Она умирает, – скупо сообщил мне лекарь в потёртом костюме, вытерев лоб засаленным платком. – Ей осталось две-три недели, не больше.

– Но вы же говорили… – бесцветным голосом сказала я, стараясь не смотреть на маму.

– Я ошибся, леди Фостер. Ситуация слишком плачевна. Моих сил недостаточно, вам следует обратиться в столичную лечебницу. И перестать экономить на лекарствах.

– Вы знаете, что я не могу себе этого позволить.

Лекарь вздохнул, бросив короткий взгляд на безжизненно лежавшую на постели маму.

– Тогда вам лучше просто дать ей умереть, леди Фостер.

– Ни за что, – тихо, но твёрдо заявила я, сжимая пальцами грубую ткань своей юбки.

Лекарь лишь неодобрительно покачал головой, собирая свои вещи.

– Без сильных лекарств и должной помощи в вашем сопротивлении нет смысла. Вы лишь продлеваете ей мучения.

Я сжала зубы, не желая с ним это больше обсуждать.

Опустив руку в карман, я достала одну серебряную монету, свою зарплату за целую неделю, и протянула лекарю.

В его глазах на мгновение мелькнуло сомнение и он нахмурился, вероятно, потому что сегодня никак не смог помочь маме, но всё же забрал монету, положив её в небольшой мешочек.

Я проводила его до выхода, закрыла дверь, а затем, прижавшись к ней спиной, глубоко вздохнула, раздумывая, что же мне делать.

В голове непрестанно крутились слова лекаря “ей осталось две-три недели, не больше”.

Я оглядела нашу квартирку – продавать было уже нечего.

Попыталась потянуться к своей магии, но тут же оборвала себя.

Я давно знала итог, не было смысла себя мучить.

Магия закончилась ещё несколько месяцев назад, и с тех пор во мне не загоралось даже слабой искры.

Я сходила на кухню, подготовила таз с тёплой водой и всё необходимое.

Затем прошла в спальню и взглянула на маму.

Она была уже привычно бледна.

Истончившаяся сухая кожа давно словно просто обтягивала кости и, казалось, вот-вот могла порваться.

Порой мне было страшно её касаться.

Я обтёрла маму, нанесла ей на кожу крем, сменила её ночную рубашку и расчесала потускневшие тонкие волосы.

Раньше они у неё были такими же ярко-рыжими, как и мои, но сейчас уже сложно было сказать, какого они были цвета.

Я села возле маминой постели и взяла её практически невесомую прохладную руку.

Прикрыла глаза и поднесла её к своей щеке.

Так можно было хоть на мгновение представить, что это делает она сама.

Что она пришла в себя.

Как я мечтала вновь услышать её голос.

Взглянуть в её глаза.

Порой мне казалось, что я начинаю забывать и её голос, и её взгляд.

И в такие моменты я себя ненавидела, наверное, больше всего.

Хотя, конечно же, больше всего я ненавидела себя за то, что никак не могла ей помочь.

Я открыла глаза, протянула руку и заправила мамины волосы за уши.

– Ты у меня самая красивая, мама, – тихо сказала я и поцеловала её в лоб.

Взгляд упал на старые проржавевшие часы, стоявшие на столе – до моей смены оставалось полтора часа.

Стоило поспешить.

– Мне пора, мама. Я вернусь утром, миссис Фэнли присмотрит за тобой как всегда, хорошо?

Я коротко ей улыбнулась и направилась в коридор.

– Я тебя очень люблю, – тихо шепнула я, кинув на маму последний взгляд.

Я впустила нашу соседку миссис Фэнли, дала ей медную монету и, наконец-то, вышла за дверь душившей меня квартиры.

Я сорвалась с места раньше, чем услышала хлопок двери за спиной.

Я не смотрела куда бегу, потому что в этом не было смысла – ноги сами вели меня к нужному месту.

Спустя десять минут я толкнула скрипучую дверцу металлических ворот, и этот звук огласил тишину кладбища.

Тридцать шесть шагов вперёд, двадцать восемь направо и вот я уже стояла перед могилой папы.

Только здесь я чувствовала хотя бы относительную свободу, словно папа защищал меня даже с того света.

Словно поддерживал и не позволял опустить руки.

А мне так нужна была эта поддержка.

Мне так нужен был хотя бы просто тот, с кем можно было выговориться.

Я безумно устала молчать.

И поэтому закричала.

Громко, надрывно, словно пыталась так избавиться от всей той боли, что сжимала меня внутри в жестокие тиски.

Мой крик как будто забрал у меня все силы, и я упала перед могилой папы на колени.

– Что мне делать, папа? – с мольбой спросила я.

Я не знала, на что надеялась.

Но сама я не знала ответа на этот вопрос.

Все деньги, что я зарабатывала, я тратила на квартиру и маму.

Ела я только на работе и только то, что оставалось.

Первое время было брезгливо, но голод и безденежье довольно быстро помогли мне это преодолеть.

Одежду я брала из домов скорби, ремонтировала и перешивала.

Абсолютно всё, что осталось у нас после смерти папы, я уже продала.

Каждое платье, каждую занавеску и каждую книгу.

Наша квартира была практически пуста.

Одна кровать, один стул, один стол, один узкий шкаф.

Даже если бы я захотела от чего-то из этого избавиться, то не выручила бы и медяка, потому что почти всё это было найдено на городской свалке и находилось далеко не в лучшем состоянии.

Поэтому я не знала, я совершенно не знала, что мне делать.

Ужас и отчаяние словно родные сёстры сплелись во мне, душа изнутри.

Я даже не рассматривала предложение лекаря, хотя и признавала, что, возможно, он был прав.

Вот только я не могла подвести маму. Я дала ей обещание, что спасу её и я собиралась его исполнить.

А ещё я просто не представляла свою жизнь без неё.

Одинокая и пустая.

Без семьи и без друзей, которые разбежались, стоило папе умереть, а его партнёрам обманом забрать себе весь бизнес.

Тогда мы с мамой были слишком подавлены, чтобы всё обдумывать и просто доверились людям, с которыми папа вёл дела больше тридцати лет.