Бездомные души

Незаслуженное имя

— Ты можешь нормально объяснить, кто это сделал?

Маркус не мог добиться от каманы больше ни слова с того момента, как они ушли от разоренной стоянки. Вернее, сбежали: Милена еле-еле дождалась, когда контрабандист обыщет вещи солдат, не спуская глаз с ущелья, а потом сорвалась с места, уходя от скал почти так же быстро, как до этого стремилась до них добраться.

— Милена!

— Что ты пристал?! — огрызнулась камана. — Уберемся подальше от скал — тогда и будешь языком трепать! Шевели ногами!

Шевелить ногами Маркусу было не проще, чем вчера. В отличие от материальных, вооруженных до зубов солдат, невидимые чудовища, от которых бежала Милена, не поднимали в нем волны леденящего страха. Вместо него с каждым новым шагом в груди нарастало усталое раздражение и желание остановиться.

— Мы уже далеко ушли, может хватит?!

— Им это расстояние покрыть — раз плюнуть!

— Да кому им-то?

Милена остановилась так резко, что Маркус едва не врезался в неё.

— Касангам! Тебе это название о чем-то говорит? — она развернулась и нависла над ним, сверля почти разъяренным взглядом. — Конечно, нет! Так вот эти гадины летают! Пикируют на жертву сверху, бьют ядовитыми клыками, а потом вскрывают сосуды и хлещут кровь! Такой ответ тебя устраивает?!

Опешившему мужчине понадобилось время, чтобы переварить услышанное, и его сполна хватило, чтобы они успели в полном молчании добраться до леса. Оказавшись под сенью деревьев, камана заметно успокоилась, перестав напоминать огромную обозленно-испуганную кошку.

— Касанги — вампиры. — наконец объяснила она. — Насчет полетов я погорячилась, но планировать между скалами они умеют отменно. Судя по тому, как быстро они раскидали десяток солдат, их тут целая семья живет, Видно, на охоту ночью вышли, а один из этих горе-поросят взял, да выстрелил. Дураки.

— Ты сказала, они… ядовитые? Как змеи? — Маркус недоуменно покачал головой.

— Да. Видел пятна на каждом трупе? Это от клыков. Их яд замораживает мышцы и делает кровь жидкой, как вода. А какого-то там человечка и убить запросто может — как повезет.

— Никогда о таких даже не слышал… О зверях из дремучих лесов, способных принимать человеческий облик и говорить человеческим голосом люди иногда говорили. Но о каких-то ядовитых летающих тварях…

— Потому что после Катастрофы в Гайен-Эсем их никто сроду не встречал, они все жили в руинах. — фыркнула камана. — Ваш заповедник много лет был мертвой зоной, в которую никто, кроме Альянса не совался. Но сейчас что-то поменялось. Касанги решили вернуть себе Голову. Значит, скоро сюда пойдут и остальные.

— Кто «остальные»? Альянс?

— По-твоему, на всем материке существуют только Альянс и Гайен-Эсем? Куча народу живет и сама по себе. Только теперь их стало гораздо больше. Многие выходят из Альянса.

— Он разваливается?

— Нет, — Милена качнула головой. В её низком глубоком голосе звучала непривычная задумчивость. — Он силен. Сомневаюсь, что он когда-нибудь распадется. Но всё возвращается на круги своя, и многие тоже хотят вернуться к жизни, которая была до Катастрофы. У людишек начнутся большие проблемы…

Она посмотрела на подозрительно нахмурившегося Маркуса и ухмыльнулась, будто была крайне довольна тем, что сказала.

— Они начнут нападать на людей? Убивать их?

— Стычек не избежать. Такие люди, как в Гайен-Эсем для овера ничего не значат.

— Я заметил… — мрачно отозвался Маркус.

— Хватит кукситься. Я не просто так говорю, что здешние людишки слабы, а потому, что так оно и есть. Ты и сам видел: когда они оказываются у нас на пути, их просто сметают. Может, в этих стенах они и чувствуют себя хозяевами, но за их пределами ставки гораздо выше, чем они могут потянуть.

Милена взглянула на его перевязь и добавила. — Поэтому отвыкай от своих ножиков. В руинах ты таким никого не убьешь.

— Маленький клинок опаснее, чем ты думаешь, — возразил Маркус.

Камана покачала головой.

— Не для тех, кто способен выжить с отрубленной лапой или вываливающимися кишками.

Избавившись от преследования севшего им на хвост отряда, Маркус испытал мимолетное облегчение, которое тут же сменилось тревогой. Шли уже третьи сутки, как они разделились с Кларой, Дереком и Соловьем, и в условиях когда на них должна была начаться полномасштабная облава, это был непозволительно большой срок. Милена разделяла его тревогу: нехотя позволив контрабандисту сделать небольшую передышку, она тут же повернула назад к Башням, планируя обогнуть их по большой дуге и двинуться к приграничным городам. Проклятый форт словно не хотел отпускать её, магнитом тянул к себе, раз за разом заставляя возвращаться. Будь её воля, она бы давно перешла на бег и стремглав промчалась бы мимо него прямо к месту встречи, но её удерживал Маркус. Он двигался так быстро, как только мог, но не так быстро, как хотела бы Милена, о чем она не уставала напоминать ему на каждом привале:

— Вот оборачивался бы ты нормально — домчались бы в два счета! А так плетемся медленнее обоза!

— Ну извини. — огрызался Маркус в ответ. — Если бы знал, что мне понадобится бегом пересечь за день полстраны, обязательно бы научился.

— А что «извини»-то? Сам себе вредишь и своим же людям помочь не можешь, позорище.

На это ему нечего было ответить, и контрабандист молча поджимал губы. Последнее о чем он мог подумать, когда вспоминал об этом внезапно свалившемся на него проклятии — что оно могло нести что-то кроме вреда. Зверь, в шкуре которого он просыпался, казался ему монстром, которого нужно было удушить строгим ошейником, посадить на цепь и никогда больше с неё не спускать. В какой-то степени это ему удалось.

Первое время он требовательно рвался наружу едва ли не каждые пару дней, поначалу напоминая о себе всплесками тревожного раздражения и странными ощущениями: желанием поймать зубами пролетающую перед лицом муху или хорошенько принюхаться к полной подозрительных запахов сумке коллеги. Маркус игнорировал эти предупреждения, и тогда зверь начинал сходить с ума, в буквальном смысле проламываясь сквозь неудобное человеческое тело. Мужчина с ужасом чувствовал, как суставы начинает выкручивать, а кожа покрывается холодным потом, и тут же бросал всё, чтобы сбежать как можно дальше от людей. Первый год стал для него одной сплошной войной, в которой он неизменно проигрывал каждую битву, но каждый раз немного оттягивал своё поражение.