Бездомные души

Зов прошлого

В этот день Соловей понял, насколько далеко простирается терпение Маркуса. Милена не оставляла его в покое ни на минуту, выискивая любой повод, чтобы обратиться к нему по новому имени. Маркус стоически держался, пропуская мимо ушей всё, что она говорила, даже когда камана, окончательно сдурев принялась скандировать: “Харион, Харион, Харион, Харион!”

Первой не выдержала Клара. 

— Небеса милостивые, да заткнись ты уже! — в сердцах воскликнула она, но Милене было всё равно. 

У неё не заканчивалось ни дыхание ни запал. Убедившись, что пытаться остановить её бесполезно, лекарша принялась за Маркуса:

— Слушай, ну сдайся ты уже. Ну что тебе стоит?

Впалые щеки контрабандиста начали наливаться краской, но он упорно молчал.

Когда лес, наконец, начал редеть, почти наступил полдень. Идти приходилось медленно: Ренон двигался медленнее всех и держался позади, Клару всё еще мучали кашель и едва начавший спадать жар. Во время очередного привала она вдруг спросила Милену:
— Тебе не мешают волосы? Они же постоянно за ветки цепляются.

— Отрезать не хочу, — ответила камана. — А завяжу — хуже будет. Совсем запутаются
— Зачем отрезать? Попроси Марко, он заплетет.

Маркус уколол её недовольным взглядом.

— А ты умеешь? — Милена с любопытством покосилась на него.

— Нет. 

— Брешет!  — тут же заявила Клара. — Да ладно, жалко тебе, что ли? Я тебе гребень дам.
Маркус со вздохом согласился. Устроившийся рядом со сброшенными на землю сумками Соловей с интересом наблюдал, как контрабандист неожиданно ловко колдует над растрепанной гривой каманы вытаскивая из вьющихся крупными кудрями волос Милены мелкий мусор, расчесывая спутанные пряди.

— Мда... Тут проще все обрезать, — полуразборчиво прошамкал Маркус сквозь зажатый в зубах деревянный гребень Клары.

 — Даже не вздумай! — Милена тревожно завертела головой.

— Да уж, лучше не надо, — с усмешкой прокомментировала лекарша. – Вот стричь нормально он не умеет, я-то знаю.

Контрабандист раздраженно цокнул.

— Да сиди ты смирно, не крутись!  — одернул он снова попытавшуюся повернуться каману и укоризненно добавил. — И кстати, тогда я тебя ровно подстриг.

— Ага, ровно. Только меня месяца два все за пацана принимали.

— Ты просила ровно — я сделал ровно. Насчет длины разговоров не было.

— А, то есть тебе надо было составить полный список условий? Мог бы тогда сразу весь скальп мне снять, чего мелочиться-то было? — ехидно осведомилась Клара.

От такого заявления Маркус остолбенел, подняв на женщину ошарашенный взгляд. Набрал в грудь воздуха, захлопнул рот, снова вздохнул и, наконец, выпалил:

— А нечего было к костру с распущенными волосами лезть, скажи спасибо, что они у тебя вообще остались! Я тебя тогда предупреждал? Предупреждал!

— Да ты накаркал просто, вот я их и подпалила, — парировала Клара с каменно-серьезным выражением лица. Глаза Маркуса окончательно округлились. Он не нашелся, что сказать и просто уставился на неё, продолжая держать в руках недоплетенную косу Милены.
Клара широко улыбнулась и показала ему язык.

Маркус вдруг фыркнул, а потом не выдержал и тихо рассмеялся, возвращаясь к своему занятию. Смех у него напоминал едва слышное покашливание.

— Как дитя малое…

Он выудил из волос Милены тонкую прядь, тут же обвившуюся вокруг пальцев упругими кольцами и перевязал ею получившуюся косу:

— Ну вот.  Готово.

— Ну-ка, что там получилось? — в голосе Милены прорезалось почти детское любопытство. Она покрутила головой. — Ого, тяжело.

— Конечно. — Маркус поднялся с колен и потянулся, разминая мышцы. — Волосы знатные.
— Где ты этому научился? Не думала, что мужики в этом разбираются.

— Сестру заплетал в детстве.

— Сестру? — Милена с интересом посмотрела на него, руками щупая тяжело лежавшую на спине косу. — Сколько вас в семье?

Маркус почему-то растерялся и сдавленно ответил:

— Трое.

На лице Клары проступило откровенное недоумение. Она встревоженно посмотрела на Маркуса, пытаясь поймать его взгляд, но тот отвернулся, возвращаясь к своему рюкзаку. 
Довольная новой прической Милена некоторое время молчала, но стоило контрабандисту с облегчением вздохнуть, как она снова принялась за свое:

“Харио-он. Харион? Харион!”

Клара страдальчески застонала, Соловей вздохнул. Маркус скрипнул зубами и вдруг почувствовал осторожное прикосновение Ренона.

“— Не обижайся на свое новое имя. Она дала тебе его не для того, чтобы оскорбить”.

В этот раз Маркус не испугался. Он был даже рад возможности отвлечься отвлечься от назойливой болтовни Милены.  

“— И для чего тогда?”

“— Это имя-наставление. Весь ты в трех словах. Не самый утешительный вердикт. Но честный и меткий, насколько я могу судить.”

“— И что мне с ним делать?”

“— Что захочешь. Она дала тебе ключ, использовать его или нет — твое право. Но если тебе хоть немного жаль умирать глупой смертью после всего, что ты смог пережить, советую не игнорировать то, что говорит тебе Милена”.

“— Я не хотел этого переживать, — не задумываясь, ответил Маркус, и его мысли тут же заметались пытаясь растворить, заменить, перестроить невольно вырвавшиеся слова. Сообразив, что Ренон слышит всю эту суету, он попытался очистить голову, сосредоточившись на носках собственных ботинок, но из тех путанных объяснений, что успело выдать его сознание, тресамион смог уловить единый, пока еще непонятный ему смысл:

—  Не понимаю, почему из нас двоих — именно я. У меня было меньше шансов”.

Мысли Маркуса завертелись в панической мешанине из сожаления, острой горечи и злости на самого себя, но спустя несколько мгновений он взял себя в руки.

"— Ты обещал рассказать мне о том, кем был раньше".

"— Верно..."

Он почувствовал соленый аромат моря, привычный еще с детства, и все же несколько другой. Это был запах другого моря, теплого, лижущего пенистым языком не скалы, а песок далеко на юге. Там когда-то давно, еще до рождения самого Маркуса появился на свет Осмунд Вальд. Это воспоминание давно превратилось яркие пятна смазанных картинок, запахов, шума воды, ветра и голосов, но Маркус видел его, как наяву, сквозь траву проминавшуюся под его шагами, сквозь красно-рыжие стволы сосен и маячивший перед его носом рюкзак Соловья.