Безмолвные голоса

Старые дрожжи

Кухня в доме Освина Беллами была не самой уютной комнатой, но в ней чувствовалось тепло честного труда. Узкая и темная, она тянулась вдоль задней стены дома, как второй позвоночник, обложенная кирпичом, потускневшим от копоти и пара. Тяжелый стол в центре был покрыт следами сотен часов утренней работы — порезы от ножей, вмятины от скалок, белые прожилки старой муки, глубоко въевшейся в дерево. В дальнем конце, под маленьким задымленным окном, дремала печь, как железное чудище, изрыгая ленивые клубы пара каждый раз, когда открывалась дверца. Медные кастрюли висели в строгом порядке над широкой каменной раковиной, а в ряду глиняных горшков хранились специи, помеченные почти полностью стертыми надписями.

В воздухе витал густой запах дрожжей. В полумраке парили частицы муки, как туман, оседая на ресницах и краях воротника. Время было раннее — настолько раннее, что солнце еще не решилось взойти. И все же в кухне кипела жизнь — здесь уже трудился пекарь.

Освин Беллами стоял у стола, закатав рукава, глубоко погрузив кулаки в тесто. Его плечи были сгорблены от напряжения, и каждое погружение рук в вязкую массу было более резким, чем предыдущее. Он месил тесто так, словно наказывал его. Это выглядело не подготовкой к дневной торговле, а скорее сражением с неким невыразимым врагом, спрятавшимся за бледной, податливой маской.

Да... Да... Три его, мни его, рви на куски... Еще, еще... Да, мой мучнорукий, коркосердый мясокост...

В последнее время кухня господина Беллами была преисполнена злобы — как и сам булочник. Некогда считавшийся воплощением скромности и добродетели, за последнюю неделю он совершенно изменился. Теперь им словно овладел некий чужой дух, но заметить перемену могли только те, кто жил в его доме.

Для горожан он оставался прежним господином Беллами — сердечным, внимательным человеком, который никогда не жалел копейки для ребенка и свежей булочки для вдовы Гривз. Он и помыслить не мог о том, чтобы грубо ответить покупателю — тень, что таилась в нем, не позволила бы этого. Она хорошо понимала хрупкость социальных связей и знала простую истину, что хлеб лучше всего продается из ласковых рук.

По этой же причине тень не заражала своим ядом домочадцев Освина Беллами. Добраться до них было проще всего, но это вредило бы бизнесу — сложно представить, чтобы кто-либо захотел покупать что-либо у того, в чьем доме бушует болезнь. И все же влияние незримого зла чувствовалось и здесь. Освин Беллами был мил с покупателями, но оставшись наедине с семьей, булочник быстро снимал маску — а может, и вовсе не надевал ее. Его озлобившийся язык не знал пощады. Голос, некогда мягкий, стал зловещим, как скрежет льда о камень.

Первой, кто почувствовал надвигающуюся бурю, была, естественно, его жена. Бедная Эдит Беллами, в девичестве Харгрейв, которая всегда была для мужа островком спокойствия в бурном мире, вдруг оказалась громоотводом. То, что они строили годами, рассыпалось у нее на глазах — как дом, где трещины давно пустили корни.

Она искренне любила мужа. Десять лет назад она выбрала именно его, отвергнув более солидных женихов, не вняв предупреждениям отца и осуждающим взглядам соседок. «Пекарь, — говорили они, — не пара дочери доктора». Но Эдит лишь улыбалась. Она не была наивна. Она была уверена в своем выборе. Ей не нужен был богач. Ей был нужен заботливый мужчина, который в ней души не чает и отдаст последнее, лишь бы она была счастлива. И Освин был таким. До недавнего времени.

Трудно сказать, когда и с чего все началось. Точнее, все началось с мелочей, но затронуло все сразу. Жена, которую Освин ценил и любил долгие годы, в одночасье стала какой-то не такой. Как-то не так смотрела. Говорила в неподходящий момент. Дышала слишком громко. И, чтоб ей провалиться, храпела всю ночь напролет. Раньше это его забавляло, но теперь вызывало такое мрачное раздражение, от которого опадала опара.

Храпоротая... да... Брюзгозжит, как лошадь... Плотодильник, что вот-вот лопнет... Хрыщ! Хрыщ!

Они постоянно ссорились. Не громко, — пока еще нет, — но постоянно. Шепотом сквозь стиснутые зубы. Взгляды стали острыми, как ножи. И хотя Эдит нельзя было назвать хрупкой, — она не была неженкой, которую можно было смутить крепким словом, — в некоторые моменты она смотрела на Освина и видела даже не злость, а нечто куда более холодное. Чужеродное. То, чему было сложно найти название.

Она говорила себе, что это пройдет. В конце концов, прошла всего неделя. Он обязательно одумается, и когда это произойдет... О, тогда она припомнит ему все. Каждое колкое слово, каждый беспочвенный укол — и вернет их ему, один за другим, пока не почувствует себя отмщенной. Его тьма уже оставила на ней свой отпечаток. За ее терпением скрывалась натянутая струна, за спокойствием — острое желание платить болью за боль.

Эдит еще не знала, что эта буря не пройдет — поскольку того человека, за которого она вышла замуж, уже не было. Она не могла знать, что от него осталась лишь оболочка, наполненная злобой и жестокостью. Оболочка, внутри которой сидела тень, что управляла им, смотрела его глазами, катала на языке ее имя.

Эди-ита... Иди-ита... Иди ты... Да, она выбрала тебя, давно, когда-то… Но теперь предаст тебя, глупомяс... Сжует, что старохлеб... Выкинет в грязносток…

Пока что Эдит терпела. Вздрагивала, да, но только про себя. Убеждала себя, что он никогда не поднимет на нее руку. Разумеется, он не станет. Он ведь не из тех, кто на такое способен. Или из тех?

Иногда он смотрел на нее с такой незамутненной ненавистью, с таким безграничным презрением, что казалось, его покрытая мукой рука была готова оставить тяжелый, обжигающий след на ее щеке.