Безмолвные голоса

Кто прячется в тени

История — довольно тонкая материя.

Когда в мире насчитываются десятки тысяч книг, хроник и пергаментных свитков, разбросанных по городским архивам, запертых в фамильных библиотеках, погребенных в темных подвалах и пыльных чердаках, легко поверить, что при должном старании и некотором везении историк может узнать все, что захочет. Но правда далеко не так приятна.

Бумага портится. Чернила блекнут. А человеческая память, несмотря на все свое упрямство, еще более хрупкая, чем пергамент. Люди редко помнят, что происходило в их собственном городе сто лет назад. А когда речь заходит о дальних землях или более давних временах, правда теряется за домыслами и догадками. Чем дальше в прошлое, тем более обрывистым становится наше знание, распадаясь на мозаику полуправдоподобных фрагментов, неверно приписываемых деяний и имен, давно оторванных от историй, к которым они когда-то относились. Чем глубже копаешь, тем больше понимаешь, как мало осталось невредимым.

Прошлое всегда не такое, каким кажется. Писари делают ошибки. Переписчики меняют слова. Историю подправляют, приукрашивают, а порой и вовсе стирают данные. Страницы горят. Сноски гниют. Целые тома исчезают без следа — не по злому умыслу, а из-за плесени, небрежности и крыс. В конце концов, от прошлого редко остается полная картина. Остается лишь то, что время решило пощадить.

Тарвен, будучи городским писцом в провинциальном архиве Эльмарина, хорошо понимал это, но вопросы сохранения истории и восстановления подлинной картины прошлого были для него не более чем философской абстракцией. С его точки зрения, работа в сыром, полутемном скриптории не несла в себе никакого сакрального смысла. Он не испытывал благоговения перед древними текстами, не чувствовал восторга, разворачивая свитки, которые другие могли бы назвать реликвиями. Его задача была простой: переписать то, что еще можно было переписать, и сделать это достаточно разборчиво, чтобы кто-то другой смог когда-нибудь прочесть это снова. Он не гордился своей работой. Он воспринимал ее просто как источник дохода, чтобы его семья могла жить — когда лучше, когда хуже. И этого было достаточно.

Он никогда не просил большего. Жизнь научила его не желать многого. Он любой ценой избегал двух вещей: гнева Сайри и компании других людей. В этом смысле скрипторий подходил ему идеально. Это была его крепость. Крепость из чернил и бумаги, которая защищала его мягкую, усталую душу от шума внешнего мира — и, если честно, от бесконечных беспокойств, которые доставляла ему дочь. Разумеется, он любил Ильнару, но так, как любят изысканную еду: лучше всего в умеренных количествах и только в спокойные дни. И порой было трудно сказать, что больше утомляло его к концу дня — дом или работа.

В последнее время работы было предостаточно. Из столицы поступил крупный заказ: было приказано сохранить то, что осталось от старых летописей. Буквально несколько дней назад старейшина Лорример лично посетил архив, войдя в него с непринужденной уверенностью человека, который чувствует себя здесь как дома, и поручил главному архивариусу приступить к давно откладываемому копированию обветшавших документов.

На осмотр соответствующих секций ушло два дня. Результаты были неутешительными. Многие свитки пришли в полную негодность и не подлежали восстановлению. Их предстояло выбросить без церемоний и вычеркнуть из реестров. Кто-то более сентиментальный, возможно, был бы опечален — скорбел бы о знаниях, которые канули в небытие только потому, что финансирование истории всегда было менее приоритетным, чем строительство дорог или удовлетворение чьих-то амбиций. Но Тарвен был не из тех, кто скорбел о подобном. Он принимал такие потери с тихим стоицизмом. Он находился здесь не для того, чтобы оплакивать утраченное, а для того, чтобы сохранить то, что еще осталось.

Сегодня утром на стол Тарвена положили новую пачку свитков — на неделю работы, а то и больше. Другим писцам достались переплетенные тома, — порой целые многотомные летописи, — а Тарвен получил стопку разрозненных бумаг: ворох документов разного происхождения и возраста, в той или иной степени истерзанные временем. Тарвен не возражал. По правде говоря, так ему нравилось даже больше. Он любил работу, которая заканчивалась быстро и легко. Небольшие достижения лучше откладывались в его памяти. Свиток за свитком, одна выполненная задача за другой — это было в самый раз для него.

Он устроился в кресле и взялся за перо. К полудню он уже переписал два, наверное, самых скучных отчета, которые только можно было найти в архиве. В первом из них речь шла о внеплановой ревизии зерна, проведенной неким бароном Реллином, который, как любезно указывалось в заметке на полях, «почил до того, как высохли чернила» — видимо, обнаруженные недостачи не оставили бедному барону шансов на выживание. Далее была перепись населения за 1223 год, в которой были указаны все домохозяйства в нижних кварталах Эльмарина — настолько подробная, что содержала даже такие примечания, как «вдова, отшельница» и «человек, который считался мертвым, а теперь торгует луком».

После быстрого обеда — кусок хлеба, маринованная редька и половина яблока — Тарвен взял следующий свиток. Его пергамент был темнее, а чернила — более старыми. Заголовок вверху был выписан аккуратными наклонными буквами и гласил: «О дыме и безмолвии».

Тарвен ухмыльнулся — вот это название! Само собой, оно совершенно ничего ему не говорило. За ним могло скрываться что угодно: военная хроника, занудная проповедь, трагические стенания странствующего барда.

В былые времена люди явно умели подходить к делу творчески. Просматривая старые документы, вы нигде не встретите чего-либо столь скучного и незамысловатого, как «Протокол инспекции» или «Книга учета запасов». Писари древности тяготели к глубоко метафоричным заглавиям, которые звучали, как мифы. Самые сухие отчеты всегда были упакованы в поэтическую обертку. Какое-нибудь «Лето бессчетных слез» вполне могло повествовать о засухе и неурожае, а «Плач земли» — о падеже скота. В этом был особый стиль. Возможно, своего рода изящество. Сегодня вы нигде не увидите, чтобы клерк назвал перепись зерна «Песнью о безвременной жатве».